Ни до, ни после переворота Ульманиса в мае 1934 г. не была прекращена деятельность нелегальных латышских и немецких фашистских организаций. Внутренняя политика диктаторского режима носила в целом антименьшинственный и при этом выраженно антисемитский характер. Не случайно Адольф Шильде, один из идеологов и вождей «Перконкрустса», упрекал Ульманиса в том, что тот присвоил его программу и лозунг «Латвия для латышей!».
Экономическая политика Ульманиса сводилась к систематическому вытеснению евреев из различных сфер хозяйственной деятельности (государственная и военная служба были закрыты для них и прежде). Министр иностранных дел Вильгельм Мунтерс в разговоре с германским послом в Риге У. фон Котце назвал это «тихим антисемитизмом», дающим «хорошие результаты, которые народ в общем понимает и с которыми соглашается» (Симиндей, 2015: С. 91). При этом еврейское меньшинство Латвии уже не могло, как прежде, взывать к авторитету Лиги Наций. Как доносил 17 июля 1935 г. постоянный представитель Латвии при этой международной организации тогдашнему генеральному секретарю МИД Вильгельму Мунтерсу, Латвия может не беспокоиться относительно поднятия в Женеве вопроса о меньшинствах, поскольку «принцип защиты меньшинств через Лигу Наций в большой мере ослаблен, благодаря польской акции прошлого года. Ни одно государство не захочет поднять вопрос снова, чтобы дать Польше возможность еще раз демонстрировать свое решение не считать обязательным для себя юрисдикцию Лиги Наций в вопросах меньшинств. […] В секретариате все чаще допускают, что договорам о меньшинствах пришел конец» (ЛГИА. Ф. 3235. Оп. 1/22. Д. 711. Л. 6–7). Национальная политика таких стран, как Германия, Польша, Румыния, развязала руки Ульманису и его клике.
Таким образом, к концу межвоенного периода «мягкий» антисемитизм был, по существу, возведен в ранг государственной политики, для многих он сделался суррогатом религии. К началу войны определенная часть латышского народа морально была готова к физическому истреблению сограждан еврейской национальности с целью грабежа и утоления застарелой ненависти. В сложившихся условиях трагедию еврейского народа в Латвии следует признать исторически неизбежной, что, разумеется, не снимает ответственности с тех, кто ее готовил и осуществлял – гитлеровской Германии и ее местных приспешников.
Согласно устному распоряжению начальника Главного управления имперской безопасности Германии (RSHA) обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха от 17 мая 1941 г., на оккупированных территориях СССР следовало спровоцировать массовые еврейские погромы с целью устрашения и создания обстановки террора, чтобы парализовать волю евреев к сопротивлению. 29 июня оно было оформлено в виде приказа: «Не следует чинить препятствий самостоятельным стремлениям антикоммунистических и антиеврейских кругов к чисткам во вновь занятых областях. Напротив, их [чистки] надо интенсифицировать и там, где это требуется, направить в нужное русло, но не оставляя никаких следов, чтобы эти местные “круги самообороны” не могли позже сослаться на какое-либо распоряжение или данное им политическое обещание. […] Следует избегать создания постоянных отрядов самообороны с центральным руководством, а вместо этого целенаправленно вызывать погромы местного масштаба» (Латвия под игом нацизма…, 2006: 15–16).
Тем не менее массовое уничтожение евреев в Латвии нацистский оккупационный режим начал после того, как была создана так называемая латышская «самоохрана» (Selbstschutz), дабы уничтожить евреев руками местных жителей и создать впечатление, что они это делали сами по собственной инициативе. При этом историки располагают только одним документальным свидетельством о создании такой части (в Вентспилском уезде) по прямому распоряжению представителя немецкого военного командования (Ezergailis, 2001: 249–250; Vīksne, 2007: 226). Среди созданных для убийства евреев вспомогательных подразделений СД первой была команда Мартыньша Вагуланса в Елгаве – создана 29 июня и распущена уже в середине августа, когда она выполнила свою задачу. Второй, самой известной и многочисленной, была команда Виктора Арайса, которая убивала евреев самое малое в 19 местах оккупированной Латвии. Третьей, но далеко не последней, стала группа Герберта Тейдеманиса[155] в Валмиере.
С первых дней войны нацисты развернули массированную антиеврейскую пропаганду, схема которой отличалась простотой и эффективностью. Опираясь на уже устоявшиеся негативные стереотипы в отношении евреев, она оправдывала и тем самым искусственно затеняла политику геноцида евреев предвоенными советскими репрессиями, активное участие в которых евреям же и приписывалось (Smirins, Melers, 2003: 225–226).
Симптоматично сохранение этой тенденции в публикациях современных прибалтийских историков. Как отмечает латвийская исследовательница Рудите Виксне, в них «слишком много ”сравнительной мартирологии”; в них признание страданий евреев затеняется страданиями, которые местные народы испытали от советской власти; преувеличивается представление о том, что местные евреи активно поддерживали советскую власть и проводимые ею депортации; не учитывается, что среди депортированных и лишившихся имущества удельный вес евреев был выше, чем среди других национальностей; события в период холокоста изучаются со строго национальной точки зрения; участие местных жителей в уничтожении евреев объясняется и оправдывается как ”понятная” акция возмездия» (Viksne, 2007: 217). Некоторые национально настроенные историки пытаются преуменьшить роль местных жителей в первичных антиеврейских мероприятиях, включая и те, которые происходили до появления немцев (так называемый период интеррегнума), утверждая, что это был результат манипуляции со стороны оккупантов, а не спонтанное действие. Вместе с тем сама Р. Виксне полагает, что латышские отряды «самоохраны» входили в организационную структуру оккупантов, и «в дальнейшем, по крайней мере в значительных делах, нельзя говорить об инициативе латышей»; в другом месте она утверждает даже, что «части самообороны по своему усмотрению не смели делать ничего» (VĪksne, 2007: 226–227).
При чтении работ латышских историков складывается впечатление, что некоторые из них считают делом чести уберечь латышскую «пятую колонну», которую они предпочитают именовать «национальными партизанами», от обвинений в самостоятельной расправе с евреями. «Исследования, которые уже в значительном количестве проведены, не дают оснований считать, что латыши сами по себе (uz savu roku) начали массированный террор против евреев, не говоря уже об их убийстве», – пишет, например, А. Странга (Stranga, 2007: 20). В литературе о Холокосте в Латвии ему особенно дороги места, в которых высвечивается советское прошлое погромщиков и убийц. Новаторским он назвал исследование Р. Виксне об уничтожении евреев в местечке Ауце, где из 10 или 12 членов латышской «самоохраны», участвовавших в убийстве евреев (в Ауце единовременно уничтожили всех евреев, включая женщин и детей, в совокупности 99 человек), «по меньшей мере четверо были бывшими активистами советского оккупационного режима», а один из них – Эдгар Берзиньш – «проявил действительно ”выдающееся” преступное хамелеонство: в год первой советской оккупации он был советским профсоюзным активистом; в немецкую оккупацию – убийцей евреев; с началом второй советской оккупации он вступил в истребительный батальон и вел борьбу с национальными партизанами»[156]. По мнению историка, «даже этих примеров достаточно, чтобы отбросить традиционное – к счастью, научно уже отброшенное – представление, даже стереотип об убийцах евреев как почти исключительно перконкрустовцах-антисемитах» (Stranga, 2007: 15). При всей своей приверженности идеалам академизма А. Странга не упускает случая размыть ответственность латышского буржуазного национализма и государственного антисемитизма за преступления латышских коллаборационистов в годы войны, а то и переложить ее целиком на плечи советской власти. Инициативу убийства евреев на оккупированной территории он приписывает исключительно немцам, забывая о том, что в услужение к немцам коллаборационисты пошли в массе своей добровольно.
Еще более «новаторским» является подход одного из корифеев латвийской «оправдательной» историографии Инесиса Фелдманиса, который в пособничестве нацистам усматривает деятельность, отвечающую интересам латышского народа, и даже своего рода движение сопротивления (см.: Симиндей, 2015: 100–101). Его старания вполне понятны, если учесть, что сотрудничеством с оккупантами запятнали себя не только «бывшие активисты советского оккупационного режима» и «перконкрустовцы»-антисемиты. Как отмечает российский историк Владимир Симиндей, государственный аппарат буржуазной Латвии стал резервуаром для различной коллаборации с германскими нацистами, а не для сопротивления ему; уровень вовлечения ульманисовских кадров в «самоуправленческие», полицейские, полувоенные и военные структуры «Остланда» был весьма высоким, напротив, отказы от коллаборации по идейным соображениям единичны (Симиндей, 2015: 86, 102). На службу к немцам пошли высокопоставленные военные, полицейские и гражданские чины, включая бывшего министра финансов (А. Валдманис) и даже экс-президента (А. Квиесис). Некоторые из них прибыли на оккупированную территорию Советской Латвии в составе или «в обозе» немецкой армии.
