Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 25)

Впервые в жизни Лира чувствовала себя не пустой. Не ущербной. Не немой. Она была наполнена — до краёв, до самых кончиков пальцев, до того крохотного шрама на затылке, который Вокс оставил ей, пока она спала. Она была целой.

И он — она знала это с кристальной ясностью — чувствовал то же самое.

Спустя какое-то время — возможно, минуты, возможно, часы — она открыла глаза и посмотрела на свою левую руку. Та, что была картой, учебником, словарём, теперь выглядела иначе. Шрамы, нанесённые за эти сеансы общения, складывались в узор — не хаотичный, не случайный, а осмысленный, почти художественный. Они переплетались, пересекались, разбегались в стороны и снова сходились, и в их рисунке Лира с изумлением узнала структуру. Ноты. Тактильные знаки громоздились друг на друга, образуя подобие нотного стана — пять линий, изгибающихся по форме её предплечья, и на них, как ноты, белели короткие и длинные шрамы.

Партитура. Они написали партитуру. На двоих.

— Посмотри, — вычертила она, и пальцы дрожали, но не от усталости — от восторга. — Это наша музыка. Мы можем не только говорить. Мы можем петь. Без звука. Без голоса. Шрамами.

Вокс склонился над её рукой. Его воронка-лицо зависла в дюйме от кожи, и звёздная пыль в ней закружилась так быстро, что слилась в одно сплошное серебристое свечение. Он смотрел на партитуру — на их общую партитуру, — и Лира почувствовала исходящую от него волну. Не эмоцию — все эмоции разом. Гордость. Нежность. Изумление. Благодарность. И под всем этим — глубокая, спокойная, как дно океана, уверенность.

— Дуэт, — прошептала она одними губами и коснулась верхней линии партитуры, той, где шрамы были самыми длинными и глубокими. — Ты и я. Беззвучный дуэт. Мы только что это сделали.

Он не ответил жестом. Но его щупальце скользнуло вдоль всей её руки — от запястья до локтя, повторяя контур партитуры, — и там, где оно проходило, шрамы на мгновение вспыхивали серебристым светом. Словно он играл на ней, как на инструменте. Словно она была инструментом, а он — музыкантом. Или наоборот.

Лира улыбнулась — широко, открыто, так, как не улыбалась уже много лет. А затем она взяла его щупальце и прижала к своей груди, туда, где билось сердце. Не для того, чтобы передать эмоцию. Просто чтобы он чувствовал: она жива. Она есть. Она рядом.

— Слышишь? — прошептала она. — Это твой дуэт. И мой.

И Вокс, после долгой, бесконечно долгой паузы, медленно опустил своё теневое тело ниже, к самой её ладони, и коснулся того же места на своей груди — туда, где пульсировало бледное, неровное сердце. Ответ. Не словом, не жестом — присутствием. Их дуэт продолжался, даже когда они перестали касаться друг друга. Потому что теперь он звучал внутри. У обоих. Одновременно.

***

Партитура на её левом предплечье всё ещё мерцала — слабо, но различимо, словно шрамы впитали в себя частицу того странного света, что всегда вращался в воронке Вокса. Лира смотрела на неё и думала о том, как далеко они зашли. Ещё недавно — или вечность назад? — она не могла произнести даже собственное имя так, чтобы быть услышанной. А теперь они вдвоём написали музыку. Безмолвную, шрамовую, но музыку.

И ей вдруг остро, до боли в груди, захотелось сделать для него что-то большее. Не просто коснуться сектора «благодарность». Не просто вернуть эмоцию. Что-то, что осталось бы с ним навсегда — как его шрамы остались на её коже. Что-то, что он смог бы вспомнить, даже если она исчезнет.

— Можно? — вычертила она, и пальцы указали на его грудь.

Вокс наклонил голову-воронку. Звёздная пыль в ней замедлила свой бег — он не понимал, но, как всегда, доверял. Она почувствовала это доверие кожей, как тепло, и решилась.

Лира встала на колени. Так было ближе — его теневое тело висело в воздухе на уровне её плеч, и грудь с бледным, неровным сердцем в глубине оказалась прямо перед ней. Она подняла правую руку и на мгновение задержала пальцы у края его тёмной оболочки, спрашивая взглядом разрешения. Он не отодвинулся. И она прикоснулась.

Кожа — или то, что заменяло ему кожу, — была холодной, как всегда, но теперь этот холод не пугал её. Она знала его на ощупь так же хорошо, как фактуру стен в своей старой каморке. Кончик указательного пальца упёрся в податливую тьму и начал чертить.

Медленно. Тщательно. С тем особым, сосредоточенным вниманием, с каким писец выводит заглавную букву в манускрипте. Она не оставляла шрамов — у него не оставалось шрамов, по крайней мере видимых, — но под её пальцем тьма посветлела, засеребрилась, словно каждая линия впитывала частицу её собственной магии и запечатывала навечно.

Первый знак: «Ты». Она поместила его слева, у самого края, там, где у человека находилось бы плечо, а у него — сплетение тонких, почти прозрачных теневых нитей. Затем второй знак, ниже и правее: «больше». Лира провела пальцем дугу, соединяя «ты» и «больше» в одно дыхание. И наконец — третий знак, прямо над сердцем: «крик». Но не тот крик, которым он был веками. Новый знак. Она придумала его только что: линия, которая начинается остро и рвано, а затем выравнивается, становится плавной, почти музыкальной. Крик, превращённый в голос.

Она закончила и отдёрнула руку. Кончики пальцев горели, но это была приятная, знакомая боль, как после долгой игры на невидимом инструменте. На его груди осталась светящаяся, медленно угасающая вязь:

«Ты — больше, чем крик».

Лира опустилась обратно на пятки и замерла, ожидая. Она не знала, что он почувствует. Поймёт ли? Примет ли? Или, может быть, слова, написанные на его теле, ничего для него не значат — ведь он привык быть криком, только криком, и ничего больше?

Мгновение длилось и длилось. Вокс не двигался. Даже сердце в его груди, казалось, замерло — ни пульса, ни дрожи. А затем из глубины его воронки-лица, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук.

Она не услышала его — но почувствовала. Он был тёплым, влажным, совершенно непохожим на всё, что он издавал раньше. Не крик, не вой, не тот низкий мурлыкающий гул, которым он отвечал ей в минуты покоя. Нечто среднее между всхлипом и выдохом — сдавленный, неровный, хрипловатый на краях, но в самой сердцевине чистый. Так звучит благодарность, когда у неё нет слов. Так звучит прощение, когда его не просили. Так звучит имя, произнесённое впервые за много лет.

И Лира поняла.

Он не кричал. Он пытался — впервые за долгое, невообразимо долгое время — не кричать, а говорить. Не изливать боль, а выразить что-то иное. Что-то, что возникло в нём только сейчас, когда чужая рука начертала на его груди слова, которых ему никто никогда не говорил. Даже тогда, наверху, когда он был Первым Тенором, Золотым мальчиком, наследником Ректора. Его хвалили за голос, за мощь, за точность интонаций. Но никто — ни один человек — не сказал ему, что он больше, чем его голос. Больше, чем его падение. Больше, чем его крик.

— Ты понял, — прошептала Лира одними губами, и слёзы, горячие и беззвучные, потекли по её щекам. — Ты понял.

Вокс качнулся вперёд. Его щупальце — то самое, тонкое и почти прозрачное, которым он когда-то впервые коснулся её горла в поисках голоса, — потянулось к ней. Не к запястью, не к предплечью, не к карте секторов. К лицу. К влажной от слёз щеке. И замерло там, не стирая влагу, а просто принимая её. Принимая всё, что она сейчас чувствовала и не могла облечь ни в один жест.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.