Егор Конюшенко – Карцер: Академия Безмолвия (страница 10)

— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. А теперь сложнее.

Лира подняла обе руки и медленно, старательно, как для самого тупого первокурсника, сложила пальцами знак «мир». Две раскрытые ладони, скрещённые запястьями, с расставленными пальцами. Простейший жест, которому учат на первом же уроке тактильной магии.

— Повтори.

Щупальца заколебались. Они не были созданы для таких движений — слишком тонкие, слишком текучие, слишком чуждые всякой геометрии. Но он попытался. Сперва одно щупальце поползло вверх и изогнулось под немыслимым углом; второе последовало за ним, путаясь и расползаясь по краям. Вместо знака «мир» получилось нечто бесформенное, больше похожее на клубок дыма.

Но он попытался.

Лира улыбнулась — на этот раз не кривовато, не через силу, а по-настоящему, тепло, широко. И, спохватившись, что он не понимает мимики, добавила тактильный знак «хорошо».

— Ещё раз. Медленнее.

Они провели за этим занятием целую вечность — или, может быть, несколько минут. В Карцере время по-прежнему не желало течь по прямой. Лира показывала простейшие знаки — «мир», «я», «ты», «живое», «опасность», «безопасно», — а силуэт пытался их повторять. Получалось плохо. Его щупальца разъезжались, теряли форму, путались друг в друге, иной раз сжимались до тонких нитей, иной раз растекались в бесформенную лужицу тени. Но с каждой попыткой — с каждой неудачей — движения становились чуть более осмысленными, а очертания — чуть более чёткими.

Он учился. С той же яростной, отчаянной настойчивостью, с какой она когда-то училась плести беззвучные заклинания, — зная, что другого способа говорить с миром у неё не будет никогда.

И вот, после очередной попытки — кажется, они пробовали знак «имя», — его щупальца вдруг сложились в почти правильную фигуру. Кривоватую, дрожащую по краям, но узнаваемую. Ладонь к сердцу, затем раскрыть к собеседнику. «Мир тебе».

Лира замерла. Сердце снова пропустило удар — или даже два.

— Ты сделал это, — прошептала она. — Ты сделал.

И в ответ — она не поверила своим глазам — он повторил жест снова. Быстрее. Увереннее. Словно мышечная память, дремавшая в нём веками, наконец проснулась и вспомнила, что когда-то — давным-давно — он тоже был человеком и тоже умел говорить руками.

Лира прижала ладони к груди. Три шрама на её левой руке слабо мерцали в темноте, и каждый из них теперь значил больше, чем просто метку. Первый — «я здесь». Второй — «ты здесь». Третий — «мы можем говорить».

— Я Лира, — вычертила она в воздухе, и пальцы сами собой сложились в привычный, отработанный за годы узор. А затем она указала на него: — Ты — ?

Силуэт замер. Щупальца его дрогнули и опустились. Звёздная пыль в воронке закружилась быстрее, и Лира увидела, как внутри неё снова проступают очертания лица — такие же размытые, как раньше, но теперь она видела их чуть дольше. Высокий лоб, о котором она уже знала. Глубоко посаженные глаза, полные древней, невыплаканной муки. И рот — приоткрытый, словно он силился что-то произнести.

А затем из глубины воронки, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук. Громче, чем в прошлый раз. Длиннее. Он не был криком — нет, он был почти голосом, низким и хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и разучился управлять связками.

— Во-о-о… кс-с-с…

Лира затаила дыхание.

— Вокс? — прошептала она одними губами.

Силуэт качнулся. Звёздная пыль в его воронке вспыхнула ярче, и по тёмному телу пробежала дрожь — узнавания? облегчения? Она не знала. Но она увидела, как его щупальца снова сложились в знак «мир», а затем — медленно, неуклюже — в знак «имя».

— Вокс, — вычертила она в воздухе, и пальцы задрожали от волнения. — Твоё имя — Вокс.

Слово было странным. В Академии «вокс» означало «голос» на древнем наречии Сирен — она помнила это из учебников по истории магии. Голос. Имя, которое носило существо, лишённое голоса. Или не лишённое, а потерявшее его, как теряют монету, оброненную в глубокий колодец, — не навсегда, а до тех пор, пока кто-нибудь не спустится на дно и не найдёт.

— Вокс, — повторила она, и на этот раз жест вышел особенно чётким.

Силуэт — Вокс — медленно наклонил голову-воронку. То ли соглашаясь. То ли вспоминая. То ли принимая давно забытое имя обратно, как принимают старую, потрёпанную мантию, которая когда-то была впору, а теперь болтается на исхудавших плечах.

А потом он сделал то, чего Лира не ожидала. Он протянул щупальце — не к ней, а к собственной груди, туда, где пульсировало бледное, неровное мерцание, и коснулся этого места с той же осторожностью, с какой прежде касался её лица. А затем провёл щупальцем от своей груди к ней — медленно, словно чертя невидимую линию в пространстве между ними.

«Ты дала мне имя. Я даю тебе… что?»

Лира поняла его без слов. Она подняла руку и коснулась того места на его груди, где только что лежало его щупальце. Холод обжёг пальцы, но она не отдёрнула руки. Вместо этого она прижала ладонь крепче и зажмурилась, сосредотачиваясь на ощущениях.

Там, под слоями тени, билось сердце. Или то, что от него осталось, — медленное, неровное, почти затухающее, но всё ещё живое. И в его биении Лира услышала — не ушами, а тем внутренним слухом, что пробудился в ней после падения, — второе слово. Не «Вокс». Что-то другое. Что-то более древнее, личное, сокровенное.

Люциан.

Она не знала, откуда взялось это знание. Может быть, он передал его ей через прикосновение — так же, как раньше передал тоску. Может быть, она сама догадалась — по тому, как звёздная пыль в его воронке складывалась в очертания лица, по тому, как дрожали его щупальца, когда он пытался произнести своё имя.

— Люциан, — прошептала она одними губами. — Тебя звали Люциан. А теперь — Вокс. И то, и другое — твоё

Он не ответил. Но щупальца его обмякли, расслабились, и теневое тело на миг перестало колыхаться, застыло в полной неподвижности — словно он впервые за много веков позволил себе просто быть. Не кричать. Не защищаться. Не искать. Просто быть.

Лира медленно убрала ладонь с его груди и опустилась обратно на вязкий пол. Усталость, которую она сдерживала усилием воли, навалилась разом — тяжёлая, как могильная плита. Она зевнула и почувствовала, как веки наливаются свинцом.

— Мне нужно поспать, — вычертила она. — Ты… ты можешь постеречь? Пока я сплю?

Вокс помедлил. Затем его щупальца медленно, почти торжественно сложились в знак «безопасно». Он выплыл вперёд, завис над ней — не угрожающе, а скорее защитно, — и его тёмное тело раздалось вширь, образуя что-то вроде полога. Купола. Убежища.

Лира свернулась калачиком на вязком, но странно уютном полу и закрыла глаза. Три шрама на её левой руке мягко мерцали в темноте. И где-то над ней, в колышущейся тьме, Вокс — Люциан, бывший человек, бывший крик, — держал безмолвную стражу.

Она заснула быстрее, чем ожидала. И впервые за долгое время — без сновидений.

Глава 4. Имена, потерянные во тьме

Лира проснулась от прикосновения.

Не от холода — хотя холод в Карцере никуда не девался, он просто стал привычным, как старая, заношенная одежда, которую перестаёшь замечать. И не от вибрации — хотя пол под ней пульсировал всё так же ровно, словно огромное спящее сердце. Её разбудило прикосновение щупальца к плечу — лёгкое, почти невесомое, каким будят близкого человека, не желая напугать.

Она открыла глаза. Тьма никуда не делась, но теперь она казалась не такой густой — или, может быть, зрение привыкло. В нескольких дюймах над ней нависал знакомый силуэт, слоистый и колышущийся, и в его воронке-лице медленно вращалась звёздная пыль.

— Вокс, — вычертила она в воздухе, ещё не до конца стряхнув сон. — Ты здесь.

Он не ответил — он не умел отвечать словами. Но щупальце, лежавшее на её плече, чуть потеплело, и Лира приняла это как «да».

Она села, растирая затёкшую шею. Мышцы ныли — вязкий пол был не слишком-то удобной постелью, — но усталость отступила, а вместе с ней вернулась способность думать. И первый же вопрос, который занимал её перед сном, снова всплыл в сознании, как поплавок из тёмной воды.

Имя.

— Я знаю, что тебя зовут Вокс, — начала она медленно, и пальцы чертили знаки так старательно, словно от этого зависела её жизнь. — Но это не всё. Я чувствовала. Там, — она прикоснулась к собственной груди, — было ещё что-то. Люциан. Это ведь тоже ты, правда?

Силуэт замер. Его теневое тело перестало колыхаться и сжалось, словно он пытался удержать внутри что-то рвущееся наружу. Звёздная пыль в воронке-лице ускорила свой бег, и в глубине её проступили уже знакомые очертания — высокий лоб, глубоко посаженные глаза, приоткрытый в беззвучном усилии рот.

А потом из воронки вырвался звук.

На этот раз он был громче — почти голос, только сломанный, искажённый, как песня, проигрываемая на расстроенном инструменте. Он начался с низкого, грудного гула, перешёл в хрип, сорвался на шипение и рассыпался каскадом резких, режущих обертонов, похожих на осколки стекла.

Лира не слышала его в привычном смысле — она чувствовала. Каждый обертон впивался в кожу микроскопической иглой, оставляя не шрамы даже, а крохотные, быстро гаснущие точки боли. Она стиснула зубы и не шевельнулась.

— Лю-у… — прорвалось сквозь шум. — Лю-ци…

И снова — каскад осколков. Слово рассыпалось, не успев родиться, и Вокс дёрнулся всем телом, точно от удара. Его щупальца втянулись в основную массу тени, воронка-лицо сжалась до узкой щели, и на долгое мгновение он превратился в бесформенное, дрожащее облако тьмы — почти такое же, каким она увидела его в первый раз.