Егор Иванов – Честь и Долг (страница 54)

Он поворачивался из стороны в сторону и все допытывался у депутатов, окружавших его, бунт или не бунт происходит в империи.

— Я не желаю бунтовать. Я не бунтовщик, никакой революции я не делал и не хочу делать, — твердил он, словно оправдания могли остановить грозный поток, ежесекундно вливавшийся в Таврический дворец. — Если революция и сделалась, то именно потому, что нас не слушались… Ни его величество государь, ни это проклятое чудовище, имя которому — русский народ… Против верховной власти я не пойду, не желаю идти! Но что делать?! Ведь правительства нет! Делегации рвутся сюда со всех сторон. Спрашивают, что делать?! Как же быть?! Отойти в сторону?! Оставить Россию без правительства?! Есть же у нас долг перед родиной!..

— Берите, Михаил Владимирович, берите власть! — неожиданно горячо, что не вязалось с его внешней апатией, воскликнул Шульгин. — Берите, как верноподданный… Берите, потому что держава Российская не может быть без власти… И если министры сбежали и их с собаками теперь не разыщешь — то должен же их кто-то заменить?! Ведь сбежали?.. Или нет?

— Они арестованы! — сообщил Керенский, возникший неизвестно откуда. Но я сказал гражданам новой России: Дума не проливает крови! Я дал им лозунг! Они теперь никого не убьют!

На мгновение Керенский замолчал, по привычке сгорбившись, а затем вновь расправил плечи и уже без патетики спокойно добавил:

— Толпы рабочих, солдат и студентов арестовывают министров. Их сажают под арест в Министерский павильон. Я распорядился, чтобы караул никого к ним не допускал — нельзя исключить самосуда толпы, а Дума не проливает крови! — последние слова он опять выкрикнул, словно обращался к толпе. Очевидно, они ему очень нравились.

— Сбежали… — продолжал бубнить Родзянко. — Председателя Совета министров неизвестно где искать… Кончено!

— Если кончено, так и берите власть, — уже настойчиво и зло стал давить на него Шульгин. — Учтите, что может быть два выхода: все обойдется, государь назначит новое правительство, так мы ему и сдадим власть… А не обойдется, если мы власть не подберем — ее подберут другие, те, которые уже выбрали каких-то мерзавцев на заводах под названием Совет! Берите наконец, черт их возьми! Ведь у нас нет сейчас здесь пулеметов, чтобы разделаться с взбунтовавшимся гарнизоном и этими мерзавцами рабочими, со всяким революционным сбродом!

— Вы правы, Василий Витальевич, вы правы! — твердил в расстройстве чувств Родзянко. — Но как опереться на все эти выражения симпатий к Думе? Они трогательны, но как на них опереться? Ведь чья-то враждебная рука — я вижу большевиков — отнюдь не желает укреплять власть Думы!

Шульгин пощипал свои тонкие усики, его руки дрожали от возбуждения и ненависти к черни. Он так же, как и все члены Думы, утверждая себя, уже много раз выходил в Екатерининский зал. Полуциркульный, в Ротонду, в Белый зал — туда, где беспрестанно сменялись ораторы, говорившие о свободе, о долге перед народом, о победе над германцами. Он тоже говорил — долго, витиевато. Его слушали, как и всех, — внимательно, аплодировали и кричали «ура!». Его коробило, но надо было снова и снова повиноваться людям, заглядывавшим в кабинет Родзянки и требовавшим ораторов… Теперь, к ночи, волна несколько спала. Во дворце остались лишь бездомные солдаты, устроившиеся везде, где можно прилечь, расставив пулеметы, которых так не хватало Шульгину, составив ружья в козлы, словно в казарме. Кое-где в комнатах еще кипели речи. А поздним вечером кто-то пришел и сообщил, что одну из комнат бюджетной комиссии занял исполнительный комитет какого-то Совета рабочих депутатов. Похоже на то, что власть стала ускользать из рук господ членов Временного комитета…

Многие думцы расположились на ночлег в полукруглой комнате за кабинетом Родзянки, в так называемом «кабинете Волконского». Никто из них не мог уснуть. Ведь рушился их мир.

Шульгин был весь как обнаженный нерв.

«До какой степени кошмара уже дошла Россия?! — бродили в его затуманенном мозгу страшные мысли. — Что с армией? Как она воспримет происходящее? Примет или не примет власть Временного комитета Государственной думы? Ведь нужен прочный центр власти… Не то настанет небывалая анархия, которая сметет с лица земли матушку-Русь! Но главное это армия! Если развал достигнет и армии — это полная катастрофа… Сегодня пока звучит «Государственная дума»! Они идут сегодня сюда! Но придут ли завтра? Если они поймут, что Временный комитет Государственной думы — это чистейшая фикция, фокус, — они будут решать сами вопрос о государе. Да, это важно… У него нет больше верноподданных — одни мятежники! Распутин выбил всех его друзей, всех верноподданных! И мы, мы сами виноваты, что раздували фигуру этого грязного мужика! А теперь надо спасать царя, монархию надо спасать, царствующий дом Романовых! Но как? Ведь можно их разогнать пулеметами, расстрелять картечью из пушек, или… если это уже невозможно… ценой отречения Николая Александровича спасти ему жизнь и спасти монархию… хотя бы конституционную… Значит, прав Прогрессивный блок и та группа, кто прочили на престол Михаила Александровича? Ведь этот проклятый сброд, оккупировавший Таврический, скоро начнет убивать… Говорил же Пуришкевичу, чтобы не убивали Распутина! Вот бы и выдали его сейчас толпе, как когда-то нелюбимых бояр с Красного крыльца Кремля… Надо спасти, что можно еще спасти… Николай Первый повесил пять декабристов и остановил бунт. Если Николай Второй перевешает пятьдесят тысяч февралистов ради подавления нового бунта, то слава ему и почтение!..»

От мыслей Шульгину делалось горько, словно от хины.

«Но если не удастся, не найдется ни полков, ни генералов? Кто тогда сможет остановить падение в пропасть анархии? Родзянко? Он, пожалуй, пошел бы в премьеры, но в премьеры его не пропустят! Гучков? Милюков? Какие из них премьеры — так, болтуны на трибуне. Керенский? Ведь он актер, но по зыбкой трясине умело танцует… И приказы уже отдает на все стороны, да и слушаются его… А почему? Может быть, за ним кто-то стоит? Какая сила и сила ли? Или люди? Коновалов, например, Некрасов и другие?

Неужели с утра возобновится весь этот жуткий кошмар? Пулеметы, пулеметы надо против них!..»

Шульгин дремал и не дремал, кошмарные видения пушек и пулеметов, расстреливающих вместо с бунтовщиками и членов Государственной думы, и его, депутата от Киевской губернии, во сне и наяву проносились перед его глазами. Как он их ненавидел! Как хотел расстрелять, повесить, забить нагайками тысячу, десять тысяч раз каждого, кто разрушил его старый и уютный мир.

51. Могилев, 27 февраля 1917 года

Алексей Соколов, не занятый в этот день докладами, с утра ощутил, как напряжение в Ставке нарастало. В небывало ранние часы офицеры толпились в читальной зале офицерского собрания в гостинице «Бристоль», где раньше и во времена служебных-то занятий никого никогда не бывало. Газеты или журналы никто не открывал, только говорили и без конца курили. Все сразу узнали, что еще затемно пришла телеграмма от Протопопова, в которой министр внутренних дел сообщал о событиях вроде бы успокоительно: вчера в начале пятого Невский был очищен от бунтовщиков, но отдельные участники беспорядков, укрываясь за угловыми домами, продолжали обстреливать воинские разъезды. Что бунтовщики обстреливают части регулярной армии — настораживало. Однако Протопопов, как говорили, заверял, что войска действуют ревностно, поступили сведения, что часть рабочих собирается приступить к работе двадцать седьмого. Министр добавлял, что в Москве спокойно.

Но час от часу телеграфная лавина нарастала. Неведомо какими путями стали известны слова императрицы из ее телеграммы царю: «Очень беспокоюсь относительно города».

После полудня от шифровальщиков, потерявших всякое соображение о дисциплине, просочился текст телеграммы Родзянки государю, которую тот направил через Алексеева. Может быть, постарался и сам «косоглазый друг» царя, чтобы создать атмосферу тревоги вокруг верховного главнокомандующего. Ведь царь, узнав от Алексеева о требованиях «этого толстяка», отмахнулся от них, как от назойливой мухи. Но господа офицеры были другого мнения о председателе Думы. Его настойчивость импонировала многим, даже самым отьявленным монархистам. Его телеграмму знали наизусть. Если один начинал ее цитировать, то неизменно кто-то другой подхватывал и продолжал: «Последний оплот порядка устранен. Занятия Государственной думы… прерваны… Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров… Гражданская война началась и разгорается… Государь, не медлите! Час, решающий судьбу вашу и родины, настал. Завтра может быть уже поздно».

Алексей, вопреки мнению большинства офицеров, не верящих в глубокую сущность событий, в их судьбоносность, давно вслушивался в рост народного недовольства и пришел к выводу, что это начинается революция, размах и пламя которой могут оказаться ничуть не меньше, чем у Великой французской. Он не пребывал в печали от того, что в Петрограде люди ходят с красными флагами, что батальоны запасных восстали и присоединились к рабочим. Он видел смятение и тех, кто тянул его в заговор против царя. С чувством нарастающего волнения вслушивался он во все приметы великих событий, приходившие из Петрограда. Однако он не показывал своих истинных чувств коллегам-генералам, каждый из которых мог оказаться именно той коварной пружиной в заговоре, которая послала Маркова на предательство. Он был теперь крайне осторожен среди тех, кого раньше считал «своими».