Егор Иванов – Честь и Долг (страница 43)
Не вставая из-за стола, секретарь ПК деловито принялся перечислять факты, показывающие рост революционных настроений рабочих.
— Четырнадцатого числа, — тихо и печально начал он, — бастовало, по нашим сведениям, свыше полусотни предприятий, в забастовке приняло участие около восьмидесяти пяти тысяч человек…
— Ого! — одобрительно сказал кто-то за столом. «Гости» забыли даже о чае. Залуцкий продолжал:
— Антивоенные демонстрации, как политический стержень происходящего, состоялись не менее чем в трех местах города. Массы рабочих вместе со студентами и курсистками просочились на Невский и взбудоражили весь проспект. Здесь тоже состоялись демонстрации. Носили красный флаг, пели «Варшавянку» и «Марсельезу». Полиция, как обычно, пустила в ход нагайки, арестовала человек тридцать. Очень важным итогом стало то, что на призыв меньшевиков-гвоздевцев поддержать Государственную думу собралось лишь около пятисот человек, главным образом любопытной шатающейся публики, а отнюдь не рабочих…
— А вы обратили внимание, — использовал паузу Шляпников, — что в воззвании генерала Хабалова, главнокомандующего Петроградским военным округом, по поводу 14 февраля говорилось о том, что столица находится на военном положении и всякое неповиновение властям будет караться по законам военного времени?
Александр Касторович Скороходов, один из авторитетнейших большевиков в Нарвском и Московском районах, долго протирал очки в железной оправе. Его гладко выбритое лицо выражало крайнюю задумчивость. Он, казалось, не слышал вопроса, но первый отреагировал на него.
— Очевидно, царские сатрапы ввели уже перманентное военное положение в Петрограде, но температуру общественного движения они не снизили. Теперь уже рабочие меньше боятся казаков, арестов, дух сопротивления охватил массы… Близится 23 февраля, Международный день работниц. Я предлагаю перед этим днем усилить нашу агитацию на заводах и фабриках, в рабочих казармах. Особенно среди работниц, в различных кружках женщин — образовательных и других. Нам всем бы накануне отправиться к женщинам-работницам и рассказать о наших лозунгах против войны, эксплуатации, голода и разрухи…
— Правильно, — поддержали его.
— Давайте, я тоже пойду к товарищам женщинам… — вызвалась хозяйка. И поведу наших активисток!
— Не вздумайте, Маша! — твердо сказал Шляпников. — Партия поручила вам очень важное дело — содержание конспиративной квартиры, где могут спокойно собираться члены комитетов. Не хватало еще, чтобы вы после своего выступления притащили сюда за собой «хвост»! У нас и так было в декабре и январе слишком много провалов. Ясно, что работает провокатор. Мы его выследим, но пока надо держаться особенно конспиративно. Этому нас всегда учит Ильич!
Мария Георгиевна закусила губу, но промолчала.
— А что-нибудь новое есть от Ульянова? — спросил Винокуров.
— Вы же знаете, товарищи, что сношения Ильича с Петроградом, как он сам писал, архиплохи и невыносимо медленны. Переписка идет только через Стокгольм, британская и французская цензура просто свирепствуют… Последнее письмо я получил от Владимира Ильича еще в Скандинавии, датированное октябрем месяцем. Он беспокоится о правильной конспиративной переписке. Ильич писал, что две трети связей в каждом городе должны быть с рабочими, чтобы они писали сами, и сами овладевали конспиративной перепиской… сами приготовили себе одного-двух «наследников» на случай провала. Не доверять этого одной интеллигенции, подчеркнул Ильич, одной! Это могут и должны делать руководящие в комитетах рабочие, а без этого нельзя установить цельность и преемственность работы, и это главное… И внимательно держать руку на пульсе событий…
Шляпников немного подумал и добавил:
— Я считаю, что в канун двадцать третьего все должны пойти в рабочие массы и призвать к забастовке и демонстрациям в этот день…
Александр Гаврилович заметил умоляющий взгляд Марии Георгиевны и еще раз повторил:
— Из присутствующих — все… кроме Маши Павловой!
— Забастовки, митинги, демонстрации — вот что сейчас поколеблет самодержавие и еще больше сплотит рабочий класс, — заметил Кирилл Шутко, интеллигентный, приятный на вид бывший студент Московского высшего технического училища, много раз арестовывавшийся и совсем недавно бежавший из иркутской ссылки. Товарищ Михаил — такова была его партийная кличка. Шутко до 1910 года работал в Москве. Теперь он нелегально проживал в Петрограде и имел вид вполне обеспеченного буржуа, при галстуке и в добротном костюме. Это обличье было ему особенно необходимо, так как он жил в одном из центральных районов столицы.
— Мы уже поручили нашему товарищу из Выборгского райкома, рабочему завода «Эриксон» Каюрову выступить перед работниками в Лесном накануне 23 февраля.
— Пусть он будет там побойчее! — сжала свой розовый кулачок Мария Георгиевна. — Женщины не любят вялых и сонных!..
Комитетчики одобрительно засмеялись.
— Вася, он бойкий! — сказал сквозь смех Залуцкий. — Кого хочешь из женщин распропагандирует!..
Когда отсмеялись, Шляпников опять погладил свой ус и подытожил:
— На Путиловский надо дать директиву: подготовить общую забастовку на заводе, а затем поднять всю Нарвскую заставу… Товарищ Скороходов ответственный, как член ПК, Нарвского и Московского районных комитетов… Кирилл Иванович пойдет на Ижорский завод, соберет там митинг и поможет местным партийцам организовать стачку. Нашим товарищам большевикам во все организации дать сигнал, чтобы любой конфликт в одном цеху доводили до стачки всего завода… Соберемся теперь в следующий раз в зависимости от событий. Расходиться отсюда будем дружно, как идут из гостей. А тебе, хозяйка, спасибо за чаек!
41. Петроград, 18–20 февраля 1917 года
Забастовка в лафетно-штамповочной мастерской Путиловского завода продолжалась уже целые сутки. Металлические колонны, на которых стояли валы приводных ремней, перестали сотрясаться от вибрации, умолк шум машин и трансмиссий. Непривычно было рабочим входить в свой цех среди дня, когда здесь было мертвенно тихо. Сутки назад администрации были предъявлены требования: принять обратно группу недавно уволенных рабочих и повысить все расценки на пятьдесят процентов. Заявил это начальнику цеха Алексей Галанин, цеховой организатор, один из ста большевиков на Путиловском заводе. Начальник цеха, пожилой, крупный телом господин в инженерской тужурке, пенсне на тонком длинном носу, не открывая рта, прошипел в ответ: «Я буду разговаривать о прибавке с отдельными рабочими, пусть они зайдут».
Прием был испытан и раньше срабатывал часто. Но теперь возбуждение в цехе было так велико, настолько личное переплавилось в общее с ясным сознанием неотделимости своей от тех, с кем изо дня в день рядом работаешь на станках и верстаках, что все дружно сказали: «Стачка!»
В лафетно-штамповочной выбрали делегацию, чтобы идти к начальнику завода, генералу Дубницкому, а все активисты, сочувствовавшие РСДРП, разошлись по другим цехам, чтобы привлечь к стачке и их.
Тщедушный карлик в генеральской форме, Дубницкий зашелся криком, когда пять чисто одетых и, значит, не работавших с утра штамповщиков были впущены к нему в кабинет, где снова, как и начальнику цеха, изложили претензии бастующих. Генерал называл их изменниками, ослабляющими мощь артиллеристов, топал ногами, кричал, что здесь процветает измена. Когда визгливый речитатив генерала затих, вперед, почти к самому директорскому столу, вышел рослый, плечистый Галанин и, сжимая в кулаке свой картуз, хотел что-то сказать. Но генерал не дал ему слова молвить, а снова закричал из своего дубового кресла:
— Немедленно возобновить работы, или я закрою мастерскую!
С дерзким прищуром глаз Галанин выслушал угрозу, повернулся и уже в дверях, уходя, бросил:
— В понедельник еще раз придем. Может, ваше превосходительство, одумаетесь?!
Генерал даже поперхнулся от такой наглости. Когда за рабочими закрылась тяжелая дубовая дверь, Дубницкий вызвал в кабинет начальника конторы по делам рабочих и служащих, обретавшегося на всякий случай в приемной, и приказал ему разослать по цехам списки уволенных в январе за стачки рабочих. Их запрещалось принимать на работу, даже если цехи остро нуждались в квалифицированной рабочей силе.
Известие о забастовке лафетно-штамповочной, приказ Дубницкого и его угрозы быстро разнеслись по заводу.
Большевистская ячейка сообщила об этом своим на Путиловскую верфь. И там, в судостроительных мастерских, вновь вспыхнуло возмущение, затихшее было накануне. Меднокотельщики прекратили работу.
В паровозном депо, среди черных туш огромных, словно киты, локомотивов, собрался митинг.
В тот же вечер на улице Счастливой, названной так, очевидно, лишь в издевку над ее жителями, ютившимися в маленьких бревенчатых избах или двухэтажных бараках, собралось заседание путиловских рабочих-большевиков. Изба не могла вместить всю организацию, поэтому пришли представители цехов и мастерских. Путиловцы Степан Афанасьев и Иван Иванов обошли днем все окрестные заводы и пригласили заводил-большевиков с заводов «Анчар», «Тильмас», химического, из автомастерских гаража «Транспорт», с Екатерингофской мануфактуры.
На обсуждении стоял один вопрос: как использовать воскресенье, 19 февраля, чтобы с понедельника поднять весь Путиловский завод и приобщить к его забастовке все предприятия района.