Егор Гайдар – Дни поражений и побед (страница 37)

Центр сопротивления приватизации – в том же Верховном Совете. На одном из его заседаний А.Чубайс докладывает нашу программу. Согласно ей, государственная собственность может приватизироваться в двух вариантах, выбор которых остается за коллективом предприятия. Но и в первом и во втором учтены интересы трудовых коллективов – право на льготное приобретение части акций по остаточной стоимости; интересы директоров – акции для руководителей предприятий;

интересы местных органов власти – доходы от приватизации направляются в первую очередь в региональный бюджет;интересы граждан, не занятых в хозрасчетном секторе, – бесплатная приватизация за чеки.

Программа небезупречная, но основана на идее общественного согласия. Это – работающий компромисс, позволяющий добиться упорядоченного распределения собственности и запустить рыночный механизм, который впоследствии должен привести и к экономически эффективному перераспределению.

В ходе обсуждения в Верховном Совете, несмотря на сопротивление правительства, к двум вариантам добавлен еще один, открывающий возможность для трудовых коллективов выкупать по остаточной стоимости 51 процент акций предприятия. За этим шагом – еще не угасшее эхо большевистского: "заводы – рабочим", обернувшегося впоследствии всевластием бюрократии, стремлением спрятаться от суровых реалий рынка за спину трудовых коллективов. И не удивительно, что структура собственности приватизированных по этому варианту предприятий обрела характерные черты промышленных колхозов.

Правительство перед выбором: упорно стоять на страже чистоты замысла, затормозив процесс распределения прав собственности, или согласиться с искажающими план корректировками, понимая, что формирующаяся структура собственности будет далека от оптимальной. Потеря темпа для нас – непозволительная роскошь, и мы идем на уступки, которые разблокируют движение механизма приватизации, во многом предопределившее дальнейшее развитие экономических реформ в России.

Первоначально законодательство о приватизации не предусматривало введения наличного платежного средства – ваучера. Предполагалось создать систему именных приватизационных счетов и вести операции с этими счетами. Но с самого начала стало ясно: для того чтобы использовать такой путь, нужно будет или сформировать еще одну, параллельную сберегательным кассам систему, или кардинально перестроить уже существующую, на что потребуются немалое время и колоссальные деньги. В таком случае реальное начало преобразования собственности отсрочилось бы по меньшей мере на год, что могло просто-напросто лишить страну ее исторического шанса.

Бедой многих приватизационных программ, реализованных в государствах Восточной Европы и республиках бывшего Союза, стала неликвидность приватизационных бумаг. Как только люди убеждались, что им дали в руки нечто такое, что никто не покупает и от чего, как говорится, ни тепло, ни холодно, интерес к самой идее приватизации резко падал. Поэтому мы решили, что принципиально важно ввести ликвидный приватизационный чек, который каждый человек волен либо сберечь, либо продать,превратив его в один из инструментов нарождающейся рыночной экономики. Вопрос, какой номинал ставить на чек, вообще-то беспредметен, ибо чек этот имеет только социально-психологическое значение, удостоверяя право на часть приватизируемой собственности. Его цена определяется объемом приватизированного имущества, уровнем финансовой стабильности, теми льготами, которыми обладают трудовые коллективы. В конце концов из соображений простоты остановились на номинале в 10000 рублей.

Разработанный правительством план приватизации президент поддержал, но термин "ваучер" вызвал у него решительный протест. Он просто запретил членам правительства употреблять на совещаниях это, по его мнению, неприличное слово, говорить следовало только о приватизационных чеках. Может быть, он был и прав, но язык развивается по своим, не слишком послушным власти законам, внутренне стремится к максимальной лаконичности – термин прижился, и А.Чубайс, видимо, навсегда останется его крестным.

Значительная часть деловой элиты быстро осознала возможности, открывающиеся в ходе приватизации. Если в начале 1992 года образ счастья для директоров российских государственных предприятий еще прочно ассоциировался с социалистическим прошлым, когда им были гарантированы ресурсы, материально-техническое снабжение и, при нужде, государственное финансирование, то теперь многие из них примеряют к себе новый социальный образ акционеров и руководителей крупных частных корпораций.

Конечно, во всем – немалый риск. Начат процесс, в который будет вовлечено 148 миллионов людей. Им раздают неведомые бумажки с неслыханным названием. Надо еще сделать этот ваучер по-настоящему ликвидным, двинуть ему навстречу масштабный объем государственной собственности -только тогда социальная база реформ расширится. Отсюда важнейшая проблема – создание потока предложений приватизируемого имущества. Для того чтобы с ним работать, нужны чековые инвестиционные фонды. Госимущество пытается регулировать их работу, но их много, за деятельностью каждого не уследишь. В приватизации, увы, всегда есть элемент лотереи, но преимущество ее в том, что впервые за века государство не отбирает у человека его собственность, а пытается наделить его чем-то.

Мы понимали, что, получив ваучер, все 148 миллионов не изменят разом привычный образ мыслей, систему ценностей, представление о шкале социальных приоритетов. Психология безусловного хозяина своего имущества будет формироваться постепенно, на протяжении ряда лет, а может, и десятилетий. Ее не создашь по заказу.

И все же главное удалось. Спрос на приватизируемое имущество возник, начал нарастать, вынуждая местные власти относиться к приватизации весьма серьезно. Теперь им приходится решать проблему: куда население их территорий сможет вложить приватизационные чеки. К этому их подталкивает увязка объемов местного бюджета с доходами от малой приватизации, которая становится неизбежностью. И все это уже не фантазия, родившаяся в голове либералов-мечтателей, а социальная реальность, с которой вынуждены считаться даже ее противники.

Приватизация сама создает себе базу политической поддержки, становится трудноостановимой. Наглядное свидетельство тому – позиция большинства

в Верховном Совете осенью 1992 года. При всей дикой истерике по поводу августовского указа президента, введшего ваучер, оно так и не решилось принять, казалось бы, самое простое, однозначное решение: утвержденную программу приватизации отменить, саму приватизацию остановить. С началом выдачи приватизационных чеков это стало уже политически невозможным.

Итак, пользуясь военной терминологией, можно сказать, что в мае-августе 1992 года правительство под натиском превосходящих сил отступало, ведя арьергардные бои и стараясь, по мере возможностей, удерживать важнейшие направления, а на некоторых участках продолжало наступление. Вскоре после апрельского Съезда Ельцин назначает заместителя председателя Верховного Совета Владимира Филипповича Шумейко первым вице-премьером российского правительства. Теперь, впервые с начала реформ, в правительстве два первых вице-премьера. У меня реальный контроль над ключевыми экономическими министерствами, в правительстве моя команда. И все же возникновение двух центров влияния при явно колеблющемся, не уверенном в точности избранного курса президенте – серьезный фактор, ослабляющий возможность вести осмысленную политику. Тем более, что ведь есть и другие центры: правительство не имеет серьезного влияния на Центральный банк, Пенсионный фонд. Отраслевые министерства довольно легко договариваются напрямую с отраслевыми комитетами Верховного Совета. И хотя лично Владимир Филиппович в это время вполне лоялен к проводимому курсу, но сама диффузия центра принятия решений открывает лоббистам слишком широкие возможности маневра.

13 июня, утром, накануне отлета Бориса Николаевича в Вашингтон на встречу с Бушем – звонок: Егор Тимурович, что вы скажете об идее назначить вас исполняющим обязанности председателя правительства?

Скажу откровенно, что при создавшейся ситуации идея мне кажется разумной. Она позволит добиться большей консолидации в правительстве.

Должен ли я понять вас так, что вы благодарите меня за доверие? – спросил Ельцин. Я ответил, что да, без сомнения, благодарю.

Встретились на аэродроме. Ельцин проинформировал провожающих о принятом решении, подписанном указе, сказал, что направляет представление о моем утверждении в должности премьера в Верховный Совет.

С начала апреля, после отставки Бурбулиса, я де-факто возглавлял правительство и, как правило, вел его заседания; противники и сторонники проводимой политики уже называли наше правительство правительством Ельцина-Гайдара. И все же до тех пор круг моих реальных полномочий и обязанностей в полной мере ограничивался хозяйственно-экономическими вопросами. Это в рамках российской традиции.

В России с начала века был набор так называемых царских министерств – Министерство обороны, Министерство внутренних дел, Министерство иностранных дел, охранка. Их руководители имели право прямого всеподданнейшего доклада царю, минуя председателя Совета министров. В ведение Совета министров входили в первую очередь вопросы финансовые, хозяйственные, социальные. Так было при Витте, Столыпине, Коковцове. По существу, эту же систему потом унаследовали большевики, заменив царя генеральным секретарем, затем она досталась демократам, где царские министерства стали президентскими. И все же по жизни назначение исполняющим обязанности премьера – резкое расширение реальных прав, полномочий, сферы ответственности. В России, особенно предельно нестабиль ной, неспокойной России 1992 года, постоянно происходит что-то требующее немедленного вмешательства, подключения всех структур государства, в том числе и силовых. Отнюдь не всегда президент на месте может обеспечить межведомственное взаимодействие. Значит, приходится влезать в эти проблемы, брать ответственность за принятые решения.