Егор Чекрыгин – Свиток 1. Волшебный меч (страница 14)

Может, попробовать на слабо его взять? Нет. Опасно. Стоит только мне усомниться в его храбрости, и про всякую осторожность можно сразу забыть. Он попрется на врага с копьем наперевес, вращая кистенем и распевая боевые песни. Мне и так стоило немалых сил уговорить его не бросаться на врага, как бультерьер на кошку. Повторять не хочется.

Местные — чисто дети, полутонов не признают и полумер не принимают. Это там у нас «на слабо» нормальный прием в споре, тут это смертельное оскорбление, которое смывается только кровью. А он и так на меня нынче в большой обиде.

Может, ляпнуть ему что-то вроде — «Великий воин сможет проползти между врагами, подобно змее?». Это может сработать… В смысле, у него. Он-то проползет, а вот мы с Осакат нет. А ведь он, блин, реально заставит ползти…

И главное, хрен их знает, что представляют из себя эти верблюжатники. Может, они вообще жутко мирные ребята, сплошь вегетарианцы и бессребреники. А с оружием ходят, только чтобы отпугивать злых людей… И нас они встретят с распростертыми объятиями, накормят досыта и покатают на верблюде. Ага, скажите это тому парню, чей труп я перетаскивал вчера…

А кстати, да! Кто они такие? Что тут делают и надолго ли собираются задержаться? На эти вопросы лучше всего сможет ответить только кто-нибудь из верблюжатников. А мне ли, перечитавшему столько всяких приключенческих книжек, не знать слово «язык»? Нам нужно взять языка. Допросить его хорошенько про этих ребят и узнать наконец-то, с кем мы имеем дело. Конечно, перебраться на ту сторону нам это не поможет. Зато обогатит знаниями и позволит поближе познакомиться с этими верблюжатниками… Заодно и Лга’нхи, одержав очередную победу, перестанет их опасаться. (А он их реально боялся. Какую решительную и мужественную рожу не корчь, а меня-то не обманешь!) А поскольку я его буду сопровождать в этом квесте, мы вроде как станем боевыми соратниками, и обижаться на меня он уже не сможет. Значит, решено! Идем брать языка! Осталось только убедить Лга’нхи, что он сам это придумал. Потому что ни у меня, ни у моих духов нынче особого авторитета нету. Впрочем, думаю, тут проблемы не будет, потому что…

— Ты чего? — спросил я у Осакат, которая подошла ко мне, держа в руках вчерашний котелок, начисто оттертый изнутри мокрой травой, и мешок с крупой.

— Еда. Готовить… — и еще какие-то малопонятные ля-ля-ля… И глядит на меня удивленно-подозрительными глазами.

Ну, конечно. Увидела, что я костерок в неурочное время разжег. А какой же дебил в степи, где с топливом напряженка, будет костер разжигать, чтобы просто погреться? Я-то ответ знаю, а вот она, похоже, еще нет. (Тоже мне, моржиха. Сама вон сплошь в шерстяную ткань закутана, а я тут дырками сверкаю да в бороду пытаюсь укутаться.) Вот и приперлась очередную порцию слабительного готовить… Кстати, о пожрать. Я, конечно, до вечера, в принципе, могу потерпеть. А там наверняка и Лга’нхи с какой-нибудь добычей припрется… Но вот…

Наполовину словами, наполовину жестами стал намекать Осакат на блинчики-оладушки или хотя бы просто лепешки. Оно, конечно, лучше бы на молоке и яйцах тесто ставить, но слышал, будто его как-то и на воде делают. Не сразу, но она поняла, что я от нее хочу, и зыркнув взглядом так, будто я предложил ее первенца крокодилам скормить, утопала куда-то в степь. Я уж было решил, что опять сдуру какое-то ее табу нарушил. Ан нет, спустя минут двадцать приперлась обратно с двумя камнями. Один плоский, поздоровее, бросила на расстеленную шкуру и начала вторым, размером так с кулак, перетирать на нем зерна. Недолго полюбовавшись на ее работу, угадал причину столь неласковых взглядов, которые она время от времени продолжала бросать в мою сторону. Работенка-то явно была не из легких. Ну вот. Нажил еще одного врага в нашем отряде. Может, помочь? Не-е-е. Только хуже будет. Эта работа бабская, и, взявшись за нее, я себя опять под плинтус загоню. Кстати, о не престижной работе, вчера я, конечно, сумел из Лга’нхи водоноса сделать. Но сегодня уже этот финт ушами вряд ли получится. И на Осакат ее не перегрузишь… Бабы почему-то воду тут не таскали… Хотя ясно почему. Бабы вообще особо в степь далеко от стада не отходили. Да и в стойбище у них работы более чем хватало. Так что вода была на мальцах и рабах, а это, как ни крути, все равно я. Хрен его знает, как отнесется девчонка к тому, что я воду таскаю… урон авторитету, и все такое… но если я ее не притащу, Лга’нхи не просто обидится, а дико разозлится. А чего он в этой дикой злобе сделать способен, лучше не проверять. Так что я взял бурдюк и неторопливой рысцой поплелся в сторону ближайшего озерца.

Когда вернулся, горка муки на шкуре возле Осакат увеличилась ненамного. А судя по уставшему и злобному лицу нашей прекрасной мельничихи (скорее уж мельницы, гы), все эти полтора часа, что я бегал, она отнюдь не филонила. Стремная, похоже, работенка зерна эти тереть. Неудивительно, что она на меня зыркает так злобно. Хм… Придумать им, что ли, потом мельницу? С ходу обогатюсь! А уж все девки точно мои будут! Только бы знать еще, как эти мельницы устроены…

Пока думал, смотался до телеги и, оторвав от нее последние доски, приволок нашей милой поварихе топливо. В ответ получил еще более злобный взгляд. Кажется, она была не очень согласна с разрушением ее персонального экипажа.

Ладно. Как там приговаривал этот жлоб Борька, которому я всегда завидовал? Любую девушку можно уболтать, главное, болтать исключительно о ней.

— Эй, Осакат, — окликнул я ее. — А тот, — кивнул я в сторону телеги. — Мертвый. Он какой твой родич?

У моих степняков все в племени были родичами. И для определения разных степеней родства существовала целая куча определений. Я их всех так и не запомнил. Да и как все упомнить? — уверен, что и для троюродной бабки внучатой племянницы сестры старшей жены брата отца было какое-то свое персональное обозначение. Хотя подозреваю, что в случае, если таковую троюродную бабку и надо было как-то назвать, степняки с ходу придумывали новое слово, а поскольку старое никто не помнил, все делали вид, что это оно самое и есть… Впрочем, это я так, бурчу с голодухи. Можно даже не сомневаться, это числительные или слово «печка» местным в лом выдумывать. А уж для своих коровушек и родни они не поленятся персональных названий насочинять… Я, кстати, как приблудыш, всех называл одним и тем же словом, означающим что-то вроде пятнадцатиюродного брата или сестру. А понять, что обращаются ко мне, тоже было несложно, ибо обычно вслед за обозначением моего родства следовал пинок или подзатыльник. Так что ошибиться было трудно. Впрочем, похоже Борькина метода работает. Я вот о чем не начну думать, все на свою персону свожу… как девица какая-то…

Осакат ответила, назвав слово, означающее что-то вроде двоюродного дяди, только с какими-то прибавлениями, сути которых я не понял. Расспросил поподробнее, тем более что, похоже, девица сия по поводу гибели сродственника особо горючих слез проливать не собиралась. Из очередных объяснений понял, что она жила в его доме, потому что…

Что-то там такое страшно мутное. То ли родителей у девицы не было. То ли у ее народа было принято отдавать детей в чужую семью на воспитание… Но получалось, что слово, обозначающее родство, переводилось как «двоюродный дядя, воспитатель и кормилец».

Ну и о чем еще говорить с этой особой? Со степнячкой ее возраста я бы еще нашел приличные темы для беседы, а с этой? Она вон и так все время злобно в мою сторону зыркает, может, про родню говорить у них там не принято, или ее переполняют болезненные воспоминания о безвременно почивших родителях? Хрен ее поймешь. Со степнячками-девицами, например, тема месячных считалась вполне достойной для беседы. Поскольку это у них вроде как порог взросления, после которого девчонку отделяли от общего беспризорного стада под пригляд старших женщин, которые делились с ней «страшными женскими секретами» и покрывали физиономию узорчатыми шрамами. Так тянулось до ближайшего осеннего Перемирия, во время которого девицу старались спешно выдать замуж в другое племя. А вот о самом замужестве говорить было жутко неприлично. Вот как раз потому, что выдавали в другое племя. А это вроде как хуже смерти. Потому как после замужества она переставала быть «люди» и становилась вражиной. И теперь при встрече всякому уважающему себя и заветы пращуров «люди» полагалось ее убить. Потому и старались отдать как можно дальше, чтобы не грохнуть невзначай любимую дочурку-сестренку, когда пойдешь к соседям, с дружеским визитом, снимать скальпы… Думаю, основная идея во всем этом была — избежать близкородственных браков. Ну а стимул для этого был избран весьма впечатляющий.

Вот и начни теперь с этой Осакат болтать. Ляпнешь что-нибудь сдуру, и все, враг до конца жизни. Э-э-э, поговорим о кулинарии? Начал расспрашивать, как она собирается лепешки печь, не нужно ли достать каких-либо дополнительных ингредиентов и прочая-прочая. Я бы, например, мог пойти и где-нибудь в степи яиц поискать… Зима уже на исходе, и кое-какие птахи вроде как откладывают яйца, я уже в это время года гнезда с яйцами находил. Прямо в траве или густом кустарнике. Не надо? Опять же дрожжи… Я руками попытался изобразить дрожжи. Я и сам ни хрена не знал, что такое дрожжи. Знал только, что их кладут в тесто или бросают в нужники, но честно попытался изобразить… В ответ она посмотрела на меня с таким омерзением, будто это меня самого дрожжи только что со дна нужника вынесли. Короче, девица на контакт не идет ни в какую.