Ефимия Летова – Три седьмицы до костра (страница 4)

- Почему? Что тут происходит?

- Не важно, нам нужно идти.

- Почему? – я упорствовала, чувствуя странное оцепенение во всём теле. Мысли разбегались, слова служителя не желали складываться в единое целое. Я не могла связать фразу служителя "приговаривается к смерти" с происходящим прямо передо мной. Люди иногда умирают, я это знала, но принять то, что человек, уважаемый другими, может публично лишать жизни другого... Саня тянула меня за руку прочь, но люди смыкались вокруг нас кольцом, единой монолитной стеной, и пробраться через них не удавалось. Общий слитый воедино вздох заставил меня опять обернуться к помосту. Под ногами женщины были навалены вязанки хвороста и тюки соломы, их подносили и подносили, так, что ноги приговоренной оказались до колен скрыты ими.

- Не смотри! – рявкнула Саня и снова потянула меня прочь, и снова безуспешно. Я теперь не видела девушку, но зато во всех подробностях могла разглядеть лица смотрящих, их взгляды. В этих обращенных на помост глазах женщин, мужчин и даже детей не было ужаса. В них было…предвкушение? Вожделение? И при этом никто не произносил ни звука, словно бы не шевелился и даже не дышал. Я слышала звуки падающих веток, шаркающие шаги помощников служителя по деревянным доскам, и мерный глубокий голос:

- Человек, принявший тьму, не заслуживает более права называться человеком. Отныне он тоже тварь, а мы должны безжалостно изгонять тварей прекрасным и очищающим пламенем. Да свершится правосудие и справедливость, суровая, безжалостная и необходимая каждому из нас. Каждому из вас. Пламя выжжет тьму из несчастной, оступившейся, замаравшейся женщины во имя светлого неба над ее головой. Над нашими головами. 

- Во имя светлого неба... - прошептала миловидная девушка рядом со мной. Голова закружилась, а где-то глубоко внутри меня вколыхнулась слепая ярость, желание расцарапать эти замершие в ожидании кровавой расправы благонравные лица.

Я резко отвернулась и снова увидела помост. С девушки срезали веревки, но она стояла так же неподвижно, не сопротивляясь, не крича, хотя ее белое лицо было изуродовано ужасом. Служитель махнул рукой, и двое мужчин вскинули кверху горящие факелы. 

На несколько мгновений я замираю вместе с толпой – жадным многоглазым чудовищем, упоенно жаждущим крови, жертв, смертельного пиршества. Ветки никак не хотят разгораться, словно сама природа препятствует этому безумию, одобряемому здесь всеми. Как только небо не разверзнется над головами этих безумцев, убийц, этих… Служители плещут на ветки чем-то черным и липким на вид, и пламя схватывается быстрее и злее. Женщина молчит, хотя я больше не вижу тряпки на ее лице. Не знаю, почему и как – но она молчит, ее лицо, руки, тело – неподвижно. Возможно, это магия или… Пламя подбирается ближе, густой темный дым обволакивает замершую фигуру, я почти чувствую этот запах – ароматный, приятно щекочущий ноздри запах горящего дерева, дыма и опаленной плоти. Женщина не кричит.

Вместо нее кричу я, не в силах расшвырять сомкнутую, словно металлическая цепь, толпу. Я кричу, заходясь собственным визгом, и последнее, что я вижу, прежде чем упасть в небытие – как чернеют, наливаясь гневной тьмой, линии на моих ладонях.

***

…Давненько меня не носили на руках… лет восемь или десять… или больше? Отец носил, мама…уносили на лавку, если я засыпала, возясь с братьями, на полу… Не помню. Ничего не помню. Видения роились под веками, кишели, болезненно сталкивались. Люди, толпа, площадь, фигура служителя, костер, неподвижная девушка в дыму над огнем. Тварь… моя тварь могла бы спасти ей жизнь, но критическая горсть явно уже миновала. Я не успею, не успеваю... Руки! Руки надо спрятать, иначе они все узнают, и тогда я не смогу никому помочь, мы будем вместе гореть, задыхаться, вдыхая аромат дыма и тлеющего на углях мяса.

Я открыла глаза и совсем близко увидела мужское лицо. Серые глаза, очень спокойные, внимательный взгляд, русые волосы мягко спускаются на лоб, едва заметные морщинки у глаз. Стыдоба какая, сознание потеряла, теперь вот какой-то отзывчивый человек волочет меня, словно мешок с репием. Я заворочалась, и меня опустили на какую-то скамью, бережно, без усилий. Захотелось спрятать лицо в ладонях, слишком уж хорошо было в его руках, словно все тревого разом отступали.   

- Саня! - позвала осторожно.

- Ваша сестра вышла ненадолго, - словно извиняясь, произнес стоящий рядом мужчина. - Скоро вернется.

Я посмотрела на него внимательнее - рослый, статный. Мы находились в каком-то странном помещении - деревянные стены, высокие потолки, свечи с белым пламенем. Белое пламя! Такие свечи зажигают во славу светлого неба! Я у служителей...

- Не бойтесь, - негромко сказал мужчина, - просто сейчас здесь тихо и никого нет. Вам стало плохо на площади, что неудивительно. Печальное зрелище.

Печальное? Я бы подобрала другое слово, но предпочла промолчать. Встала, выпила предложенной воды из глиняной кружки, прошлась, ощущая слабость в ногах.

- Не надо было вам на это смотреть...

Как будто я хотела!

Глава 5.

- Чем я могу вам помочь? – спрашивает мужчина. Странное дело, обычно мне становится очень не по себе, когда кто-либо так настойчив или даже назойлив, но настойчивость этого незнакомца мягкая, словно у врачевателя. Да, - думается мне, - наверное, он целитель, ему хочется доверять. Однако, несмотря на это, я лишь молчу, опустив глаза, уткнувшись для надежности губами в край глиняной чашки.

- Вы знаете, -  неожиданно улыбнувшись, продолжает мужчина. – А я ведь сам сделал эту чашку. Возня с глиной так успокаивает. У меня для каждого дня седьмицы есть свои чашки.  Хотите посмотреть?

Я бросаю на него недоуменный взгляд. Для глиняных дел мастера он слишком… утонченный на вид. Такого легко представить за книгой или уж на худой конец за красками и холстом, но не у печи. Да и чашка, из которой я пила воду, была откровенно самодельной, немного кособокой и не слишком тщательно прокрашенной.  

- Я не гончар, - снова улыбнулся мужчина. Надо, наверное, спросить, как его зовут. – Просто время от времени занимаюсь глиной, знаете ли, глина впитывает все печали, это вам хорошо, у деревенских все горести, говорят, в землю уходят, а в городе приходится все носить в душе.

Какой странный, непривычный разговор – словно бы ни о чем. Вот у нас в деревне – неужели так заметно по моему виду, что я оттуда, или по голосу услышал, так я только имя сестры назвала? – обычно никто не говорит «просто так», разве что служитель Томас в своих проповедях. У нас всегда говорят конкретно и по делу, что нужно сделать или что еще не сделано.

Тем временем незнакомец отодвинул в сторону тканевый полог на одной из стен в глубине помещения служительского домика. За пологом оказались деревянные полки, уставленные разнородными глиняными чашами.

Деревянные полки напомнили о помосте и сожженной заживо девушке, лицо против воли скривилось.

- Не нравится? Да мне, честно признаться, тоже. Печка у меня самодельная, глина не лучшего сорта. Но служитель здесь принимает с удовольствием, да и люди иногда уносят к себе домой. Так что…

Мне вдруг стало стыдно. Этот добрый человек, безусловно, болтает о всяких пустяках, чтобы я успокоилась и не боялась его.

- Хотите чашку в подарок? Под цвет ваших глаз, – он протянул мне небольшую цвета лесного ореха и довольно изящную округлую чашу без ручек, и я, кивнув, приняла подарок.

- Простите мою молчаливость, лас… - использовать традиционное обращение к мужчине было непривычно.

- Лас Виталит. А ваше имя, дитя?

Мне отчего-то не понравились его слова – «дитя», как к несмышленому ребенку, а не «ласса», как ко взрослой девушке, словно наша разница в возрасте так уж велика. Но он был от силы на шесть- семь лет старше меня. Мой отец старше матери на целых две седьмицы лет.

Какие глупые мысли.

Я открыла бы рот, чтобы назвать свое имя, но тут в проходе появилась уставшая запыхавшаяся Саня с ворохом холщовых мешочков и узелков в руках. Пока я приходила в себя и любовалась чашками, она обежала ближайшие лавки и купила все, что нужно. Мне опять стало не по себе. Какая-то я непутевая.

- Лас Виталит, спасибо за Вашу доброту. Вы не могли бы проводить нас к Северным воротам, нас там уже ждет повозка? Проводить так, чтобы не проходить через…

- Конечно, ласса Асания.

Не проходить через площадь, где, пришпиленная, точно муха к липкой от жженого сахара атласной ленте, к обугленному шесту горит девушка, чье имя уже мной забылось. Имя, но не лицо, искаженное приближающейся смертью.

- За что ее казнили? – резко говорю я. Мы идем по улицам города, который больше не кажется мне ни волнующим, ни интересным.

Саня недовольно дёргает меня за рукав, и я, неожиданно, злюсь и на неё тоже. Почему она ведёт себя со мной как с малым ребёнком, который готов слушать только добрые сказки со счастливым концом? Я уже давно не ребёнок, да я всего на два года её младше, и совершенно не обязательно оберегать меня от всего на свете. 

- Видите ли, ласса... - мужчина даже на ходу ухитряется обернуться и взглянуть мне в глаза, отчего щеки неожиданно теплеют. - Эта девушка кажется прекрасной и невинной молодой особой, но это лишь видимость. Как выяснил лас Старший служитель, она вступила в связь с миром теней и демонов. Демоны, проникающие в наш мир, нуждаются в людях, без чьей крови и жизненной силы они не могут существовать, паразитируют на людях. И некоторые из людей соглашаются быть их... - он замялся, - Предоставлять им свое... тело.