Ефимия Летова – Три седьмицы до костра (страница 22)
- Мне надо идти... да ты и сама все слышала. Подожди с полгорсти и выходи, дверь захлопни.
Его губы так близко, и мне хочется поцеловать его, глубоко, так, чтобы он тоже знал - только мой, ничей больше. Тьма моментально щерится радостным предвкушением, и это заставляет меня сделать глубокий вдох: не хочу этих посторонних чувств, недобрых диалогов в своей голове, этой мучительной двойственности. Момент упущен - Вилор легонько щелкает меня по носу и выходит, быстро и без колебаний.
А я сижу под столом, как нашкодившее дитя. Опять ничего не узнав, ни на что не решившись.
***
В полумраке я подхватываю увесистый плетеный короб с чистым мокрым бельем - чистым благодаря тьме, разумеется. Как хорошо, что луна почти близка к нулю, и ее раздражающе-давящий серебряный диск не портит чистоту небосвода. Одна из кожаных лямок с легким щелчком лопается, и я еле успеваю ухватитить короб до того, как выстиранная одежда шлепнется на землю. Нести его на руках тяжело и неудобно. Тут тьма мне не помощник - в отличие от Шея, возможности моей собственной силы явно ограничены. Может ли она починить кожаный ремень?
К своему изумлению я вижу на тропинке знакомый женский силуэт - Саня? С ребенком? В такое время? Становилось прохладно. Морозь был на исходе, светень вот-вот наступит, да морозь сильными морозами нас не баловал, и все же...
- Темного неба, - я поздоровалась, от удивления, официально. - Куда это ты идешь? Куда это - вы идете?
Маленькая Танита воодушевленно размахивает руками в уморительных крошечных руковичках.
- Уснула не в то время, порядок дня сбился, вот и расшумелась под вечер... - Саня выглядит непривычно смущенной. - А Ваду опять нездоровится, вот я вышла горсти на четыре пройтись...
- Что-то слишком часто ему нездоровится, - бросаю я и вдруг понимаю, что попала в цель: что-то в Сане отзывается на мои слова, какая-то внутренняя тревога. Может быть, заклятие Шея дало сбой, и Вад опять обратился к бутылке..? Что ж, завтра новолуние, это можно будет исправить. Сама не зная, почему, я говорю Сане:
- Возможно, у Вада найдутся силы мне немного помочь? Ремень на коробе лопнул, сама починить не смогу.
- А отец не сможет?
- Да что случилось? - не выдерживаю я.
- Не знаю, - Саня вздыхает. - Вад какой-то...сам не свой последнее время. Раздражительный, беспокойный. Даже агрессивный немного... Раньше Ниту с рук не спускал, а теперь и не заставишь... И по дому все всегда делал, а нынче - в подполе бы дыры заткнуть, крыс развелось - тьма, а он ничего. Что ни попросишь - нездоровится ему. Не знаю, Таська. Может, я сама себе надумываю...
- Может, - говорю я. - Ну, я загляну на четверть горсти, если Вад и правда нездоров, настаивать не буду.
Саня провожает меня каким-то собачьим взглядом. Так смотрит сидящий на цепи пес, глядя вслед идущему с ружьем наперевес в лес хозяину - вспоминая молодость, свободу, простор и раж погони, понимая, что это больше уже никогда не повторится.
***
"Совсем от рук отбилась" - полушутя, полусерьезно скажет мать про мои частые и поздние отлучки. Впрочем, пока она - и все остальные - не связывает их с Вилором, пусть говорит, что хочет. Какая же бредовая глупость все эти запреты на заключение брака у служителей неба..! Как будто можно отдаваться служению целиком, не имея семьи, не имея тыла, который страшно потерять, тех, за кого ежедневно возносишь молитву. Благословлять небо, отраженное в любимых глазах - это я могу понять. Но превозносить небесную гладь ради нее самой..? Что-то в этом есть неправильное. Или это мой женский взгляд? Ведь служителями неба становятся только мужчины...
Жаль, что лас Герих - явно не тот человек, с кем возможны дискуссии по внутренним правилам и устоям культа.
Я шла, прижимая к груди короб с бельем, как Саня прижимала к себе дочку. Каждому свое... Вад, очевидно, врет, притворяется, изображает болезнь, просто эта бессовестная ленивая образина свалила все дела и хлопоты на сестру под благовидным предлогом.
Свет в доме Асании не горел. Неужели и правда заболел и спит? Я поставила у дверей короб, который, кажется, стал тяжелее раза в три, и осторожно постучала в дверь. Тишина. Приоткрыла дверь и позвала нерешительно:
- Вад?
Тишина.
Куда он мог деться? Так глубоко спит и ничего не слышит? Вышел куда-то? Пошел за Саней и каким-то чудом не столкнулся со мной?
А самый главный вопрос - что я тут делаю? Лезу в дела чужой семьи, раз свою завести не удалось? Нарываюсь на ссору с матерью и ее вопросы о том, где и с кем я брожу?
Стоя на пороге, я огляделась. Птичник, где даже сейчас кто-то покряхтывал и подкудахтывал, амбар, используемые преимущественно как сушило для сена. Можно зайти туда и, пока никто не видит, призвать силу и починить-таки треклятый ремень. Я не выдержу снова тащить на руках эту тяжесть до дома.
Я подхватила свою ношу и подошла к амбару - небольшому сарайчику, забитому мягким сеном. У нас дома тоже такой есть, и мы с Саней, еще до ее замужества, иногда там ночевали, подстелив одно одеяло под себя, а другим укрываясь сверху, вдыхая дурманящий, ни с чем не сравнимый запах сена... Я ухватилась за кособокую дверь, еще вся в мыслях о прошлом, и только тогда пришло понимание какой-то неправильности происходящего. В сарае кто-то был. Не один человек. Как минимум двое.
Как во сне я снова опускаю многострадальный короб, слегка приподнимаю длинную юбку, чтобы создавать меньше шума. Тьма услужливо позволяет мне видеть в темноте отчетливее, даже не дожидаясь просьбы. Сейчас для меня это такая мелочь. Делаю пару бесшумных шагов вперед, сено шуршит под ногами, но этот звук теряется в других - целый ворох шуршащих, скрипящих, хрустящих звуков. Посреди раскиданного сена я вижу двоих лежащих обнаженных людей. И, к превеликому сожалению, знаю их обоих.
***
Кажется, в какой-то уже не детской книжке, одной из многих, которые когда-то ворохом привез из города отец - надо полагать, эта книжка попала к прочим по чистой случайности - подобная сцена была описано как "два обнаженных тела, придающихся порочной страсти". Раньше эта формулировка заставляла меня только досадливо поморщиться, но к настоящей ситуации она подходила как нельзя более кстати. Два обнаженных тела? Два. Одежда была свалена неаккуратной горкой прямо у входа, вероятно, впохыхах. Предающихся страсти? Что ж, наверное, это и есть страсть - все эти вздохи и выдохи, тяжелое, с присвистом, дыхание, резкие, торопливые движения. Откуда берутся дети, я в свои восемнадцать лет, имея двух младших братьев, безусловно, знала, как и то, что не только ради детей это все происходит. Но вот так видеть сам процесс доводилось впервые. И не то что бы я собиралась наблюдать...
И, кроме того, страсть действительно оказалась "порочной". Одним из участников действа был муж сестры, Вад собственной персоной. Женщина, разумеется, моей сестрой не была. Я узнала ее по длинным светлым волосам - ласса Нилса Джаммерс, чей пожилой муж сейчас на пороге смерти должен был отчитываться Вилору о совершенных в жизни грехах.
Могло бы быть даже смешным то, что она сейчас носила фамилию Вада.
Тьма внутри поднялась, откуда-то из желудка к горлу, и я беззвучно отступила назад, закрывая дверь плотно и медленно, в глубине души мечтая хлопнуть ею так, чтобы разлетелись в труху старые сухие доски.
Тьма требовала убить. Сейчас же, тут же. Обоих.
"Сарай загорится, - шептала она. - Сухое дерево, сухая трава - хорошо загорятся. Внутри есть щеколда, она будет заперта, но об этом никто не узнает. О тебе никто не узнает, ты уйдешь до пожара. Они не выберутся. Они мерзкие, отвратительные, грешные, пусть они умрут. Ради твоей сестры. Ради счастья твоей семьи. Пара-тройка горстей, их не успеют спасти. Это просто, пожелай, пожелай, пожелай...."
Тьма была убедительна.
Глава 20.
Утро, предшествующее новолунию, застает меня во дворе у колодца. Солнце щурится, зло щерится из-за горизонта, словно прогоняет меня прочь. С какой-то обреченностью я вдруг думаю о том, что впереди светень, пестрень, теплень... яркие, солнечные, теплые месяцы. А я, как нечисть какая-то, буду прятаться под крышей дома, в тени. Как нечисть или - сама как тень.
После вчерашнего я почти не спала, но никакой усталости или сонливости не чувствую. Словно и не нужен мне больше сон.
Лучше бы наоборот. И ходила бы разбитая до заката, только бы не ощущать этой мучительной обреченной тоски - ну зачем я полезла в амбар, словно за руку кто-то тянул... Не знала бы, было бы проще. Как же поступить теперь?
А может, и вправду тянул? Тьма. Она и тянула, чувствовала.
Сколько сил потребовалось мне, чтобы не поддаться ее уговорам и просто уйти. А теперь я не знаю, что делать.
***
Мать все еще сердилась на меня за вчерашнее позднее возвращение. Но поскольку конкретного прямого повода высказывать негодование у нее не было - дела сделаны, а я - свободный и взрослый, в общем-то человек, ничья жена, ничья невеста... Она довольствовалась тем, что просто периодически высказывалась в пустоту - кошке, печке, сундукам с одеждой, как нелегка доля матери, воспитывающей больших, но непутевых детей, бродящих неизвестно где дотемна, и что скажут соседи, еще неизвестно. Возможно, не мучай меня мысли о Сане и ее неверном мерзавце-муже, завуалированные упрёки матери возымели бы куда большее действие, но сейчас... Я старательно мыла пол в избе, руки быстро выполняли знакомые действия, а голова шла кругом.