Ефимия Летова – Книга (страница 86)

— Я не сказала тебе всей правды сразу, но как я могла сказать, мы так долго притирались с тобой друг к другу… Я не знала, что миры иногда оживают, что я это умею, конечно же, я не знала, наверное, так оно и должно быть — иначе эта магия не происходит. И далеко не всё, что происходило в твоей жизни, в Криафаре вообще, придумывала я — этот мир стал очень самостоятельным. Я не знала, что Лавия жива, и про кровь служителей у тебя — не знала, и ещё о многом, многом другом — тоже! Если бы ты знал, как я хочу переписать все те моменты, которые делали твою жизнь невыносимой, но это уже не в моих силах. Я должна вернуться в свой мир, Тельман. К сыну. Потому что… Потому что тут даже выбора быть не может, но если бы ты только знал, чего мне это стоит…

Я ждала от него чего угодно. Обиды, злости, презрения, обвинений: в том, что врала, выдавала себя за другую, в том, что оказалась не той, что сотворила мир таким враждебным, опасным и неудобным для жизни в нём, в том, что уготовила для него и многих других такую неправильную, ненужную им судьбу.

Но Тельман молчал. Его пушистые ресницы чуть подрагивали, а серые глаза смотрели на меня пытливо и требовательно. И он не уходил. А потом осторожно обхватил меня руками и прижал к себе. Я спрятала лицо у него на груди. Меня трясло. А таймер внутри тикал всё громче и громче.

— Значит… — он словно не мог подобрать слов, и это как раз понятно, на его месте я бы тоже, наверное, не знала, что сказать и как поступить. — Значит… Я для тебя — ненастоящий?

Я улыбнулась сквозь слезы его вопросу, такому наивному, и одновременно — такому болезненно-точному.

— Нет, конечно же, нет, — я обхватила его руками — самого всамделишного, насколько только это возможно. Плечи и лопатки, коротенькие волоски на шее, волосы, слипшиеся от уже засохшей крови на затылке. — Ты самый настоящий. Другого такого и быть не может. Настоящий и только мой, я… Я говорила, что сама тебя придумала, но это не совсем так. Это совсем не так. Я как будто тебя вспомнила, понимаешь? Словно это там, в той жизни, я была лишена памяти о тебе, но она прорывалась наружу моими книгами. Я пыталась жить нормальной жизнью, я даже замуж выходила, тебе, наверное, дико это слышать… — да, ему это было, дико, я чувствовала сковавшее его напряжение, но не могла остановиться. — Я пыталась жить, как все, но одновременно — я мучительно пыталась вспомнить тебя. Если бы я могла остаться…

— А ты не можешь.

Он не спрашивал, не возмущался, не возражал, не обвинял, но от этого не становилось легче.

— Я хочу этого больше всего на свете. Но мой сын… Ему только два года, Тельман, и у него больше нет никого, кроме меня. Я не могу остаться.

Тельман молчал. Не задавал вопросов, а я смотрела на золотистую жилку на его виске и абсурдно думала о том, что мой Вират, никогда не остававшийся в одиночестве, всегда находившийся под чьи-то присмотром, вероятно, сам не знал, что иногда его кровь светится плавленым золотом каменных драконов.

Что-то легонько стукнуло меня по голове, по носу, прохладное, мокрое. Ещё и ещё.

Дождь.

В мёртвом засушливом Криафаре шёл дождь!

Не отрывая рук от Тельмана я обернулась к магам, мокрым, таким же ошеломлённым. И увидела их всех.

Вестоса — без дыры в груди. Стурму — с чистой здоровой кожей и неожиданной россыпью веснушек на щеках. Высокого и крупного Рентоса с шапкой рыжеватых кудрей, смеющегося и подхватывающего на руки не сопротивляющуюся светловолосую Варрийю…

— Проклятие снято, — говорю я Тельману. — Проклятие снято, новый дух-хранитель принят Криафаром и Шамрейном. Если я не вернусь сейчас, я уже никогда не смогу вернуться… Потому что я уже почти не демиург из другого мира. Слишком много вложила в Криафар та, другая…

— Ты можешь забрать его сюда, — вдруг произносит Тельман. — Твой ребёнок будет жить с нами. Нашим. Если тебя держит он, а не его отец…

— Он не сможет сюда попасть, — Нидра отвечала мне в моей голове, а я озвучивала Тельману её слова. Только демиург и некоторые маги могут пересекать границы миров. И… Тебя мы тоже не сможем взять. Ничего не получится, Тельман

— Но… — он не хотел сдаваться, я это видела, и от этого становилось только больней. — Но они же привели с собой девушку оттуда…

— Только потому, что она такая же, как и я. "Её зовут Марианна. Демиург, ещё не создавший ни одного мира… Криафар действительно принял её вместо тебя. И как только ты вернёшься к себе, ваша с миром связь окончательно разорвётся".

— Но, может быть… — Тельман заглянул мне в глаза, и я закусила губу, чтобы не заскулить от осознания того, как мало времени нам осталось. — Может быть, потом..? Когда твой сын вырастет и сможет жить в твоём мире сам, ты..? Я подожду тебя, Крейне. Сколько нужно, сколько потребуется… Я же не смогу без тебя, Крейне! Мы все не сможем, Криафар… как же мы без тебя? Крейне, мы обязательно что-нибудь придумаем! Может быть, ты сможешь приходить, хотя бы иногда, и…

— Ничего не получится, — я должна была ему соврать, разумеется, должна была, но я попросту не могла заставить себя это сделать. Дать ему надежду, которой, собственно, не было. — Я уже не смогу вернуться. Но… — я не выдерживаю и обнимаю его, отчаянно, крепко, стремясь почувствовать, какой же он настоящий, реальный. Не морок, не видение — самый настоящий, самый волшебный. У него мягкий лоб и щёки, и немного шершавый подбородок, едва заметная морщинка на переносице, шелковистые волосы, совсем как у моего сына. Я хочу потрогать его везде, запомнить его вкус, его запах, запомнить его глазами, губами, пальцами. Не плакать, нельзя плакать при нём! — и каким-то чудом не плачу, но мне так больно, что я не знаю, как ещё держусь на ногах.

— Как его зовут? — спрашивает Тельман, и я улыбаюсь назло собственной же внутренней истерике.

— Я назвала его в твою честь.

Дождь усиливается.

— Что я могу сделать для тебя? — шепчу я и целую то, до чего дотягиваюсь: шею, мокрые скулы, не обращая внимания на стоящих неподалёку людей. — Я ещё смогу… Финальная глава дописана, но остался эпилог, мой Вират.

— Почему нам досталось так мало времени, почему так мало, — он обхватывает ладонями моё лицо, тоже мокрое, а я не знаю, как смогу продержаться ещё шаг и не завыть, сдержаться при нём. — Совсем мало… И даже из этого короткого срока мы столько потеряли.

— Крейне, настоящая Крейне, перед свадьбой дала тебе приворотное зелье, можешь себе представить, — надо говорить что угодно, лишь бы только не разрыдаться. — То есть, какой-то приворотный артефакт. По идее, его власть должна была закончиться после первой ночи, а она не закончилась. Наверное, потому что я всё-таки не она.

— Но почему тогда… — начинает Тельман, а я пожимаю плечами.

— Я сначала думала о подмене, злом умысле или ошибке. А потом я поняла, что это, наверное, оказался по-настоящему действенный артефакт. Ты не влюбился бы в меня иначе, понимаешь, мой Вират? Хочешь… хочешь, ты просто меня забудешь? Ты проживёшь свою долгую хорошую жизнь, напрочь позабыв о сумасшедшей Крейне, которая так недолго была в твоей жизни. Наверное, когда я уйду, она умрёт, она и так уже была мертва без сотой доли шага… Я не хочу, чтобы тебе было грустно и плохо. Никогда. Ты меня забудешь, ты встретишь другую…

— Не смей, — он сжимает меня крепко-крепко — и отпускает, даже чуточку отступает, чтобы видеть лучше. — Не смей, я ничего не хочу забывать. Это… это моя жизнь. Ты моя жизнь. Я буду помнить тебя. Я хочу тебя помнить.

— Я люблю тебя, Вират Тельман, — говорю я. — Помни. Но на этом твоя жизнь не кончается.

— Позволь мне решить это самому, — он смотрит непримиримо, дёргает подбородком. — Позволь мне хоть что-то решить в моей жизни самому. И… я тебя жду. Помни и ты. Я всегда буду тебя ждать. Я люблю тебя, Вирата Крейне.

Словно во сне я ощущаю чужое прикосновение к собственной ладони: Варидас берёт меня за руку.

"Помоги мне, — успеваю сказать я апельсиново-рыжему небу, новой Шиару, милостивой, может быть, больше, чем её предшественница. — Помоги мне, пожалуйста. Хоть как-нибудь. Хоть в чём-нибудь… Хотя бы храни этот мир. И — его тоже храни".

* * *

Мне кажется, проходит целая вечность, а я до сих пор не понимаю, сплю я и вижу сон — или проснулась.

Может быть, нет особой разницы.

Я дописываю Книгу. Солнечный свет слепит глаза, так, что экран и клавиатура — единственное, что я вижу отчётливо, всё остальное тонет в мягком золотом сиянии.

Пальцы скачут по клавишам, привычно, споро. Осталось дописать буквально пару предложений. Я пишу… Нет, пожалуй, просто записываю за кем-то. Не уверена, что даже теперь от меня что-либо зависит.

…

Природа Криафара восстановилась не сразу, разумеется, но выдуманный мной мир уже спустя несколько лет разительно отличался от той мёртвой пустыни, которой он был полтора века. Проклятие было снято, климат нормализовался. Благодаря объединённым усилиям людей и магов "зона Охрейна" неуклонно расширялась. Высохшая река Шамша заполнилась водой. Голод больше не грозил Криафару, и восстаний струпов, как и самих струпов больше не наблюдалось. Для нуждающихся строили больницы, школы, приюты, новые дома.

Маги так и не восстановили "Совет девяти", более того, какое-то время их оставалось всего пятеро: менталистка Нидра — я помнила её просьбу, высказанную в первую же нашу встречу — утратила свой дар и более к делам магов никакого отношения не имела. Однако стражница Тира-Мин, полностью оправданная от подозрений в покушении на жизнь Вирата, пожелала присоединиться к магам. Как не имеющая магических способностей, она прошла обряд стильхо. Более никакой информации о бывшей стражнице не было даже у меня, кроме того, что шестёрка магов и новые виннистеры нередко заседали вместе, как и раньше, и маги стали активно участвовать в жизни своего мира — несомненно, во благо последнего.