Ефим Курганов – Забытые генералы 1812 года. Книга вторая. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта (страница 8)

Всё-таки что за выдающийся шпионский деятель был наш покойный государь! И совсем не удивительно, что в итоге он одолел Буонапарте! Где уж бывшему корсиканскому разбойнику до российского императора!

Глава третья. Из бумаг, хранящихся в рукописном собрании генерала от кавалерии графа Ивана Осиповича Витта

Письмо необычайно глупое, вздорное, крайне недоброжелательное (собственно, это самый настоящий донос, недостойный того важного лица, коим он был сочинён), но при этом достаточно любопытное.

Во-первых, оно отражает ни на чём не основанное предубеждение против меня у князя Петра Багратиона, но самое главное то, что при всей недоброжелательности сего документа, из него всё же более или менее ясно видно, о чём именно я информировал российское военное командование в ходе пребывния моего в Варшаве в 1811–1812 годах.

Писарская копия, снятая с сего письма, была любезно предоставлена мне князем Михаилом Богдановичем Барклаем де Толли, за что я ему был и остаюсь крайне признателен.

граф Иван Витт,

генерал от кавалерии,

кавалер многих орденов.

Письмо кн. Багратиона Барклаю де Толли об отставном полковнике графе Витте

Октября 19 дня 1811 года.

Прежде сего сообщал я вам сведения, полученные мною от отставного полковника графа Витта, а сей раз упомяну и нём самом. Сколько я его знаю, он лжец и самый неосновательный человек; но жена его, как умная и хорошая женщина управляет его поступками так, чтобы не лишился он доверенности у нас, равно и в герцогстве Варшавском не потерял хорошего о себе мнения.

По моему замечанию кажется, что он ДВУЛИЧКА. Сие не дурно бы было, когда бы справедливо обо всём нас извещал, и показания его со стороны их были бы верны. Я сидел с ним глаз на глаз довольно долго и всячески выспрашивал, каким образом знает он все обстоятельства тамошнего края, и по какой связи так часто туда ездит. На сие отвечал мне, что имеет там много дел по домашним оборотам и при том тесную связь со многими особами, да и будто о каждом отъезде его известно всем.

Между прочим, обещается он доставить нам хорошую и весьма верную связь, посредством которой может получать обо всех происшествиях не токмо в Варшаве, но и в кабинете самого Наполеона происходящих.

Есть в Варшаве одна женщина по фамилии мадам Вобан – я сам её знаю лично, но большого знакомства не имею. Граф же Витт даёт мне слово, что, быв с нею весьма знаком и на дружеской ноге, непременно склонит её на нашу сторону.

Женщина сия хитрая. Умная и интриганка, находится безотлучно при князе Понятовском, который к ней так привязан и столь слепо во всём доверяет, что без её совета ничего не предпринимает, как по делам военным, так и гражданским. Словом сказать – она истинный его друг и совершенный для него закон.

Особа сия предвидит, что герцогство Варшавское не что иное есть, как одно мечтание, следовательно, охотно пожелает убедить и князя Понятовского придерживаться стороны верной и надёжной.

Всё сие граф Витт обещает устроить чрез одного хорошего своего знакомого италианца, сущего врага французской нации, живущего теперь в Вене и которого он хочет для сего вызвать, как человека, имеющего большую связь и дружбу с мадам Вобан. Что всё непременно исполнено им будет, коль скоро примется в нашу службу.

Из сих объяснений замечаю я, что единственная цель исканий и одно желание графа Витта есть войти в нашу службу какими бы то средствами ни было.

Пояснение графа Витта:

Когда бежал я за границу, у меня было лишь тайное устное соглашение с государем. В Российской империи тогда ещё не существовало Высшей воинской полиции. Когда же она стала проектироваться, Александр Павлович в одной из записок своих настоятельно рекомендовал мне приписаться к оной, написав прошение на имя князя Багратиона, что я и сделал.

Поразительно всё-таки! Я бежал из-за дуэли с князем Багратионом. И к нему же меня вынудили обратиться, дабы он ходатайствовал о зачислении моём в штат Высшей воинской полиции.

Безо всякого сомнения, государь был величайший шутник! В самом деле, именно князь Багратион, злейший враг мой, просил государя чрез военного министра о включении меня в штат Высшей воинской полиции.

гр. И.В.

По мнению моему, из виду его упускать не должно. А потому всепокорнейше прошу вас, милостивый государь, написать ко мне, что будто уважая представление моё, свидетельствуемое о усердии и приверженности графа Витта, неоднократное нам оказанные, охотно желаете явить в том своё пособие.

Коль скоро обещанное им будет выполнено, и связь предполагаемая действительно устроится, то за большое удовольствие почтёте исходатайствовать ему у государя императора высочайшее соизволение о принятии его в службу.

Открывая сим мысли мои о графе Витте, полагаю я, что, обольщая его таковым обнадёживанием, употребит он все силы к выполнению, и ежели предпринимаемое успех возымеет, то большею послужит для нас выгодою.

P.S. От человека, достойного всякого вероятия, который получил равно от надёжных же людей, имею я сведение, что Наполеон единственно тем только занят и всё напрягает силы, чтобы склонить ласкою, либо понудить угрозами, прусского короля присоединиться к Рейнскому союзу.

Сведения сии, хотя, конечно, уже вам известно, но, получа за достоверное, вам сообщаю.

В таковом положении дел весьма нужно, чтоб и наши не дремали.

Пояснение графа Витта:

Признаюсь, в доношениях своих ко князю Багратиону я в одном покривил душою.

Никакого итальянца, живущего в Вене и ненавидящего французов, я никогда не знал. Однако я сам заделался возлюбленным мадам Вобан и прежде всего потому, что она находилась на содержании у князя Юзефа Понятовского, который был тогда военным министром герцогства Варшавского. И командующим всеми войсками герцогства.

Сия связь моя, между прочим, немало принесла пользы Российской империи.

Правда, повлиять на генерала Понятовского никак не удалось, ибо прилепился душою и телом он к корсиканскому злодею, но зато чрез мадам Вобан я смог узнать множество наисекретнейших и наиважнейших сведений.

А на Понятовского я бросил в атаку мою Юзефу, дабы тот не имел ни малейшей возможности следить, как я приударяю за мадам Вобан.

гр. И. де В.

Глава четвёртая. 1811 год, начиная с февраля месяца

1

Боунапарте, и в самом деле, был, как видно, расположен ко мне, и милостиво, благожелательно оценивал то, как я исполнял разные его поручения.

Однако вторая женитьба и вынужденное удаление Марии Валевской, делали в глазах императора не очень удобным моё постоянное присутствие при его дворе – я ведь попал туда в качестве как бы родича Марии.

Ещё я попал в особый фавор к единоутробной сестре императора, белокожей красавице Полине Боргезе, став на некоторое время её интимным другом, что, кажется, вызвало лёгкое неудовольствие у Буонапарте.

Вообще-то сия Полина (Паулина), увековеченная в мраморе Кановой, использовалась Боунапартием как самая настоящая приманка. Звучит безобразно, но это так. Он кидал её на людей, в коих испытывал некоторые сомнения; так сказать, для проверки. Однако Паулина была чрезвычайно резвая и предприимчивая любовная охотница, и, вполне успевая поработать на братца, преследовала и свои личные интересы, в амурном смысле весьма обширные, ежели не безграничные.

Не исключаю, что император поручил ей испытать меня на верность, но он, как видно, не ожидал, что я задержусь при Полине. А я именно задержался. Всё началось с того, что Паулина устроила балет «Шахматы». в котором на роли всех фигур были взяты тогдашние её любовники. Скажем, Жюль де Канновиль, офицер связи при маршале Массена, изображал коня, а Септей, офицер генерального штаба маршала Бертье, был слоном.

Я попал на это забавнейшее представление. Меня привёл туда Александр Чернышёв, флигель-адъютант нашего императора, в качестве императорского почтаря курсировавший меж Петербургом и Парижем. Чернышёв постоянно бывал при дворе Паулины, но она (как и все, впрочем) знал, что он шпион, и не доверяла ему. В ответ на слова одного из дипломатов, что Чернышёв – «русская оса», она забавно ответила: «нет, он – русская муха».

Чернышёв хотел всем показать, что и он любовник Каролины, но он никогда им не был. И на представлении «Шахмат» присутствовал именно как зритель.

Вскорости после упомянутого балета Жюль Канновиль был замечен в измене и по просьбе Паулина сослан в армию (его отправили в Испанию; погиб же он в 1812 году в Москве). Септей стал строить глазки мадам Барраль, придворной даме Паулины, и посланные им сигналы были благосклонно приняты. Но пострадал он гораздо менее, чем коллега его Канновиль.

Септея выслали в Испанию, где в бою при Фуенте де Оноро он потерял ногу. Когда об этом рассказали Паулине, она лишь заметила: «Что ж, на одного танцора стало меньше».

В общем, и Канновиль и Септей выбыли из мужского гарема Паулины, и на вакантные места принцесса взяла других. Одним из счастливчиков оказался и я, и мне удалось даже закрепиться (Чернышёв с той поры люто меня возненавидел и сделался заклятым моим врагом). И в следующем представлении «Шахмат» слона изображал уже я.

Надо отметить и то, что Боунапарте, используя роскошную сестричку свою как приманку, вместе с тем одновременно неоднократно пытался утихомирить разгульный нрав Полины, но безуспешно.