Ефим Курганов – Кагуляры (страница 26)
Когда все собрались на площади, Филиоль со своими гвардейцами отделил мужчин от женщин и детей, после чего мужчины были отведены к складским помещениям, расположенным на краю посёлка. Теперь для солдат батальона «Дер Фюрер» настала пора действовать, и они начали стрелять по безоружной толпе, причём целились по ногам. Затем гвардейцы Филиоля облили тела раненых бензином и подожгли. 197 мужчин погибли, сгорев заживо. Пятеро человек спаслось, сумев убежать в то время, когда всех вели к складам.
Тем временем все женщины и дети были заперты в поселковой церкви на краю городской площади. Их охраняла небольшая часть гвардейцев Филиоля и солдаты, ожидавшие, пока начальство разделается с мужской частью населения посёлка. Как только Филиоль снова явился на площадь, он лично установил внутри церкви мощное зажигательное устройство. Как обезвредить этот механизм, женщины и дети конечно же не знали. Им оставалось только в ужасе смотреть на него и ждать, когда устройство сработает.
Это случилось через 20 минут, церковь тут же вспыхнула, пламя охватило всё помещение, а солдаты СС и гвардейцы Филиоля стали стрелять по всем, кто пытался вырваться из огня. 205 детей и 240 женщин были убиты. Спаслась только одна.
Так прошла эта ужасная акция, в которой Филиоль, бывший кагуляр по прозвищу Убийца, принял участие, а фактически инициировал её проведение, ведь немецкое руководство отдавало распоряжения, основываясь на сведениях Филиоля. Именно он повинен в массовом убийстве французов в Орадур-сюр-Глан, большинство из которых не имело никакого отношения к партизанам. А поиски Гельмута Кемпфе, ставшие формальным поводом для акции в посёлке, так и не увенчались успехом. Оказалось, что партизаны уже расстреляли его, а труп сожгли. Возможно, именно поэтому для всех жителей селения Орадур-сюр-Глан в качестве казни было выбрано именно сожжение.
Как бы там ни было, финалом карьеры Филиоля как революционера-мстителя стало массовое убийство невинных соплеменников. Начал с предателей, шпионов и евреев, а закончил невинными французами.
В общем, я подумал и решил переменить своё мнение. Не так давно я называл Филиоля фашистом, но теперь полагаю, что мы с Филиолем просто не можем быть оба фашистами. Одно из двух – или я фашист, или Филиоль, потому что наши взгляды на фашизм диаметрально расходятся.
Я абсолютно убеждён, что истинный фашист просто не мог совершить того, что было совершено в Орадур-сюр-Глан. Те, кто исповедует галльский фашизм и заботится о сохранении французской нации, просто не может истреблять французов. Это просто безумие! Так что если Филиоль, этот убийца из убийц, не будет предан казни, то справедливости на этом свете вообще не существует.
Кагуляр Жан Филиоль был заочно приговорен к смертной казни не только за кагулярские акции, но и за службу в милиции Дарнана, а также за сотрудничество с гестапо и СС, однако, насколько мне известно, французское правительство никогда не потребовало у Испании его выдачи. Филиоль долгие годы продолжал жить на испанской земле, возглавляя отделение «Лореаль».
Филиоль – не фашист! Я же ухожу из жизни не раскаявшимся фашистом. Прошу это запомнить. Собственно, я и принялся за ведение этого дневника, чтобы расставить все точки над «i».
5 февраля, ночь
Мое разоблачение де Голля
Я должен непременно позаботиться о том, чтобы успеть передать мои записки адвокату. Только так они сохранятся. Если же они останутся в камере, то конечно же окажутся уничтожены, причём так тщательно, что не найдётся ни единого клочка, на котором можно будет хоть что-нибудь прочесть.
Уничтоженными мои записи могут оказаться главным образом из-за того, что я планирую изложить этой ночью – ночью накануне моего расстрела, который, как я теперь знаю совершенно точно, состоится именно 6 февраля. Так вот в эту ночь я намерен разоблачить генерала де Голля!
Возможно, кто-то из моих читателей спросит, почему я не сделал этого на суде, и я отвечу – потому что на суде мне просто не дали бы говорить. Меня обвинили бы в неуважении к правосудию, и дело слушалось бы в моё отсутствие, а пропустить процесс, на котором меня должны были приговорить к смертной казни, я никак не мог. Такие события не повторяются, знаете ли.
Ну а теперь никто не заткнёт мне рот. Мне уже нечего терять, совершенно нечего, поэтому я скажу всё, но начну издалека. Я могу позволить себе начать так, потому что не опасаюсь, что меня кто-нибудь перебьёт. Когда мы этого опасаемся, то стремимся сказать всё самое главное в первую очередь, а разные детали оставляем напоследок. Я же начну с одной детали, очень любопытной…
Был такой человек, заклятый враг французского фашизма и фашизма вообще – Жорж Мандель. Настоящая его фамилия Ротшильд, хотя он совсем не из рода знаменитых банкиров – его отец был портным – но это не важно, а важно то, что совсем не зря Черчилль, этот спесивый толстяк, окрестил Манделя «самым первым участником Сопротивления».
В том же духе высказывался и твердолобый социалист Леон Блюм, хотя не особо сочувствовал Манделю, всегда стоявшему на страже правых сил Третьей республики. Пусть Мандель подобно Блюму принадлежал к проклятому еврейскому племени, но их политические взгляды очень мало сходились меж собой. Главное же, что я хочу сказать, так это то, что, по мнению многих, именно Мандель стал у нас первым, кто заговорил о необходимости борьбы с немецкими фашистами. Разумеется, он и с французскими призывал бороться, потому я и называю этого человека заклятым врагом.
Врага можно ненавидеть и в то же время уважать, поэтому я должен отметить, что Мандель был личностью сильной и решительной, и это смотрелось особенно выигрышно на фоне тогдашнего французского правительства – гнилого, продажного, трусливого. Это было правительство коллаборационистов во главе с Петеном, и вы думаете, что я как человек, которого осудили по обвинению в коллаборационизме и завтра расстреляют, должен бы им сочувствовать. Нет! Никакого сочувствия у меня нет ни к Петену, ни к его министрам, многие из которых не были ориентированы прогермански, но из-за слабости характера и полного отсутствия принципов приняли линию поведения, предложенную Петеном.
Из-за этого старикашки, кажется, и появилось понятие «коллаборационизм». Петен – отец коллаборационизма! А Мандель оказался кем-то вроде непокорного сына, решившегося обнародовать свою непримиримую позицию по отношению к германскому фашизму. В те дни Жорж Мандель дозволял себе такие речи, которые приводили в ужас наибольшую часть правительства. Министры уже решили отдать немцам буквально всё и боялись, что даже этого будет недостаточно, если Мандель своим поведением рассердит Германию.
Примечательно, что 16 июня 1940 года, когда правительство пало, Черчилль прислал за Манделем из Лондона самолет с генералом Спирсом, однако Мандель наотрез отказался лететь и сказал посланцу английского премьера примерно следующее:
– Вы думаете, господин генерал, что здесь я нахожусь в особой опасности, как еврей? Именно поэтому заявляю со всей решительностью, что я и остаюсь. Остаюсь, чтобы продолжить борьбу от имени правительства французов. Мое место сейчас не в Лондоне.
И этим самолетом вместо Манделя улетел в Лондон не кто иной, как генерал де Голль. Сами судите, кто оказался трусом, а кто – храбрецом! В кругу друзей де Голль объяснял свой отъезд тем, что ещё в 1938 году в пух и прах рассорился со своим бывшим командиром Петеном и опасался мести со стороны могущественного старика, но эта отговорка представляется мне неубедительной. Если бы Петен хотел отомстить, то у него имелось на это достаточно времени (с 1938-го по 1940-й), то есть 2 года!!! Да и средства имелись, ведь он был связан с кагулярами, к тому времени уже разгромленными, но так до конца и не уничтоженными. Де Голль просто испугался немцев и всё, а Черчилль впоследствии очень сожалел, что в Лондон вместо Манделя прилетел де Голль, и выражал это сожаление почти открыто, говоря:
– Эх, если бы в июле сорокового мне удалось вывезти Манделя.
Приходится согласиться с Уинстоном Черчиллем, хотя его особу я совершенно не переношу. Вынужден признать, что он умел разбираться в людях и понимал, кто ценнее, но его мнение и готовность поддержать Манделя ничего не стоили, пока этот смельчак (хоть и еврей) находился во Франции.
Манделя в правительстве как будто поддерживал наш премьер Рейно, но, как потом выяснилось, только для вида. Рейно буквально бежал в отставку, и это привело к тому, что власть была вручена старикашке Петену, выжившему из ума. Что касается Манделя, то он и после этого решительно настаивал, что ни в коем случае нельзя заключать мир с Гитлером, и призывал правительство эмигрировать не в Бордо, что означало полную капитуляцию, а перебираться в наши колонии, в Северную Африку, чтобы оттуда продолжать руководить борьбой против немцев.
Фактически Манделя в то время не поддержал никто. Даже генерал де Голль, ставший на десять дней заместителем военного министра. Де Голль бежал, так что шесть из этих десяти дней он провёл в Лондоне.
Интересно? Как мне кажется, очень! И всё же, несмотря на признание достоинств Жоржа Манделя и его исключительного патриотизма, я убеждён, что Франции не нужен патриот-еврей. И уж тем более он никак не должен быть в первых рядах французских патриотов. Это просто оскорбительно для нас и для нашего патриотизма. Это выглядит как укор всем нам в бездеятельности, или даже как прямая насмешка. Поэтому я открыто объявил Манделя заклятым врагом французов и утверждал, что от него совершенно необходимо избавиться в интересах общего спокойствия.