Ефим Гринин – Первая схватка. Повести (страница 5)
Громкий разговор заставил меня прислушаться… Дверь моего купе была приотворена.
Разговор шел на французском языке. Как эмигрант, живший в Париже около трех лет, я, конечно, хорошо понимал по-французски и слышал последующий разговор почти весь до одного слова.
– Генерал, – сказал гость, – неприятная новость! В голубятне поджог!
– Что вы говорите? Когда? Что сгорело?
– Пострадало несколько голубей-почтальонов. Около половины всей стаи. Сгорела сама станция. Остальных голубей успели вынести. Я приказал доставить их прямо к себе в комнату.
– Сейчас же распорядитесь восстановить вышку и оборудовать голубятню!..
– Все будет сделано. Я уже распорядился.
– Вы уверены, что это поджог?
– Умышленный?.. Нет! Загорелось внизу под голубятней у кучеров. Видимо, какая-то пьяная каналья курила и заронила огонь в сено.
– Фу! Слава Богу! Лучше не производить никакого следствия, чтобы не предавать огласке существование голубятни.
– Все-таки я думаю станцию перенести к себе и сделать ее в том же доме, где я теперь живу. Вы знаете, генерал, я переехал теперь на дачу. Милости просим! Живу в имении. Во дворце одного местного купца. В верстах восьми от города. Совершенно случайно меня с ним познакомили. Я ему жаловался, что недоволен городской квартирой, и он предложил мне свою дачу. Я уже дня три как переехал, а теперь думаю и голубей, и, конечно, все остальное перебросить туда же. Там гораздо безопаснее. Хозяин живет сам в городе.
– Я согласен, – сказал генерал. – Перевозите все, и я к вам приеду в гости. Не хотите ли ликера или коньяка? Постойте, я позову проводника. Он откупорит еще одну бутылку… Эй, ты, как тебя, проводник, забыл, как тебя зовут! Да, пекарь! Эй ты, пекарь! Буду звать тебя пекарем. Ну, пекарь, открой-ка нам еще бутылочку.
Я стал возиться около бутылки, стоя около них.
– Да, – продолжал гость по-французски, – я вам принес последнюю почту из штаба большевиков. Есть новости. К нам едет оттуда какой-то коммунист. Тут сказана его фамилия.
Он потянулся за бумажником.
– Что? – вскричал генерал.
– Что? – чуть было не закричал я и крепко стиснул бутылку в руках.
Мне пришлось сделать невероятное усилие, чтобы взять себя в руки. Необходимо было действовать стремительно, молниеносно и в то же время обдумывая каждый жест, каждое движение.
Я сделал вид, что у меня сломался штопор, и побежал в свое купе…
Среди необходимых предметов, захваченных мною в генеральский вагон, было несколько сонных порошков, которые по моему требованию тов. Ефремыч заказал и получил от нашего же доктора.
Открыв бутылку, я всыпал в вино один из порошков и через несколько секунд уже спокойно ставил бутылку на стол.
В это время генерал и его гость рассматривали какой-то небольшой клочок бумаги и не обращали на меня ни малейшего внимания.
Я, в свою очередь, тоже задерживался около стола, переставляя посуду, и тоже старательно изучал внешний вид документа, чтоб потом мне было легче его найти.
По виду это был сравнительно плотный блестящий белый прямоугольник размерами в игральную карту. Что там было написано, мне не удалось рассмотреть. Я ушел к себе, но, конечно, слышал весь дальнейший разговор, который продолжался по-французски.
– М-да… Зачем сюда едет этот Лисичкин? Как вы думаете, мусье? Интересно разузнать. Ваше здоровье!..
– Мерси! Совершенно не понимаю, генерал. Я вчера, когда проявил документ, сейчас же сообщил об этом предполагаемом визите начальнику контрразведки, чтобы он ожидал гостя. Но не знаю, что из этого выйдет. Оказывается, что в контрразведке нет ни фотографии Лисичкина, ни его примет. Я вчера же послал запрос туда, чтобы мне сообщили приметы Лисичкина или, лучше, прислали его фотографию.
– А если не пришлют? Позвольте вам еще рюмашку!..
– Мерси! Обойдемся. В контрразведке есть много старых агентов петроградской охранки и жандармских чинов. Наверное, кто-нибудь да знает Лисичкина в лицо. Он видный большевик. Мне это передавал сам начальник контрразведки… Мерси, это уже третья!
– Прошу! Что за счеты? Да, кстати, насчет фотографии. А когда вы покажете мне свои парижские коллекции? А здесь вы делали подобного рода снимочки, среди местных, так сказать, красавиц? – и генерал заржал, как застоялый жеребец.
– Как же, как же, генерал! И здесь снята мной целая коллекция, настоящий цветник! Милости просим! Приезжайте ко мне на дачу. Продемонстрирую с удовольствием!..
Я перестал вслушиваться в разговор, тем более что он становился все тише и тише.
Очевидно, порошки оправдывали свое назначение.
Единственно, теперь я боялся, что кто-нибудь войдет в вагон. Я вышел, затворил обе наружные двери вагона на ключ и заложил запасные задвижки. Если постучатся сейчас, скверно. Если позднее, то как-нибудь вывернусь…
XIII. Почерк командарма
Когда я возвратился в коридор, в салоне у генерала была полная тишина. Я нарочно шел, громко стуча сапогами. Занавески обыкновенно в салон-вагонах всегда опущены. Это своего рода правило вагонов всех важных персон. Снаружи ничего не было видно, что делается внутри вагона, и потому я действовал без всякой боязни, что за мной могут наблюдать…
В салоне и генерал, и гость уже спали. Один, откинувшись на диван, другой – свесившись с кресла. Генерал храпел густым басом, а французишка издавал легкий свист и причмокивал губами.
Прежде всего я взял со стола бутылку. В ней оставалось около половины жидкости. Я вылил все до капли в уборную. Взял другую, нераспечатанную бутылку той же марки из корзины, стоявшей под письменным столом (генерал, очевидно, был человек запасливый и имел походный погребок), тоже откупорил, вылил и из нее больше половины в раковину, несколько капель пустил в первую бутылку, бросил первую бутылку на столе, а вторую с остатками вина поставил на стол.
Затем я приступил к выполнению своей основной задачи. Обежал глазами стол. Роковой листок лежал тут же, залитый вином…
Я подошел и, не беря его в руки, наклонившись, всмотрелся… Первый раз за всю свою жизнь я почувствовал, что у меня галлюцинация. Я так сжал руками свои виски, что чуть не потерял сознание от боли…
Рука командарма, рука товарища Петрова!..
Его почерк я узнал бы среди тысячи, миллионов почерков. И этим почерком была написана предательская записка:
Я впился глазами в белый квадратик. Размер документа – размер игральной карты. Плотность – картон или толстая бумага. Вид с блестящей поверхностью… Да это фотография!..
Фотографический снимок!.. Это не оригинал!
Вихрь мыслей, предположений, решений, планов закружился в моем мозгу.
Взять?.. Оставить?..
Да разве фотография с чего-нибудь есть доказательство? Разве нельзя снять фотографию с фальшивого почерка?.. Знаменитое дело Дрейфуса[1]…
Но раздумье – гибель всего дела. Довольно! Решено!
Оставляю этот документ на столе. Буду искать еще.
Я побежал к письменному столу. Горы наваленных бумаг. Ни один ящик не заперт на ключ.
Быстро, но не изменяя положения ни одной бумажки, я просматривал кипы документов. Названия мелькали перед глазами. Вот конверт с пометкой: «Сводки красного штаба». Наши сводки!..
Беру конверт, вынимаю бумаги. Целая колода карт-фотографий, как две капли воды похожих на роковой документ, лежащий на столе…
Да. Здесь все. И о «транспорте», и о «покушении на мост», и извещение об операции тов. Щеткина…
И вот последний документ, документ, послуживший причиной гибели тов. Щеткина, я решил взять. Достаточно будет мне и одного этого документа. Исчезновение одной бумажки из такой кипы, безусловно, будет незаметно.
Если проверка – ясен вопрос: почему взята одна? Если брали бы – взяли бы все. А одна, одна просто могла затеряться, быть заложена в другой конверт. Тем более, что все фотографии не перенумерованы. Наверное, и описи нет. По крайней мере, здесь ее не было.
XIV. Что же делать?
Я вынул роковой документ, запрятал его, а остальное сложил в конверт и сунул на прежнее место в самый нижний ящик стола.
Пошел к себе в купе… Опустился на диван.
…Два раза в жизни испытывал я страх смерти, два раза был в секундах от казни, но и тогда, я отлично это помню, не переживал такого ужаса, как в эти мгновения.
Где же то, что называется правдой?
Тов. Петров, краснознаменец, старый партийный работник – предатель революции!..
Как и кому я должен теперь сообщить об этом? Сообщить необходимо немедленно, каждую секунду его работа несет гибель делу Великой Революции. Неужели каждая буква, написанная им, несет новые потоки крови рабочих и крестьян, которые слепо верят каждому слову своего командира, слову, взгляду, жесту?
А что, если тов. Петров не виновен?
А если нельзя будет доказать его виновность? Ведь фотография – не доказательство! Она не может служить поводом, чтобы сказать ему приговор:
– Предатель!..