Ефим Гринин – Первая схватка. Повести (страница 27)

– Здравствуйте, господин барон! Не беспокоил вас ночью?

Фон Хлюзе оставил дверь кабинета полуоткрытой и, не отвечая на приветствие, проследовал к зубоврачебному креслу. Барон был молод и напускал на себя строгость старого служаки.

– Кто? – спросил он, усаживаясь и закидывая ногу за ногу.

– Зуб, разумеется, господин барон!

– Нет. Зато меня очень беспокоит этот дьявольский Сергей Иванович и ваша бездеятельность, господин бургомистр.

Рябинин придвинул к креслу стеклянный столик с медикаментами, надел халат и шапочку, взял зеркальце и, чтобы прекратить разговор, велел пациенту открыть рот. Он осмотрел и вторично почистил больной зуб. Барон был очень чувствителен и дергался от каждого прикосновения крючка. На шее у него просвечивали синие жилки. «Арийская, голубая!» – мрачно-насмешливо подумал Рябинин, готовя пломбу.

Фон Хлюзе снова заговорил:

– Я лично предпринял меры. Берегитесь, если я раньше вас нападу на след этого Сергея Ивановича. И сообщите населению: награда за его голову удвоена – двадцать тысяч марок, – барон поднял указательный палец, – колоссальная сумма!

– Сегодня же напечатаем в типографии объявление… Прошу открыть, чуть пошире… – Рябинин поставил пломбу и выпрямился. – Прикусите, господин барон. Так, отлично… Походите с этой пломбой, а в пятницу я поставлю вам постоянную… – Он позвонил в маленький колокольчик. – Тоня, уберите!

Появление Тони вызвало игривое выражение на холеном, с усиками «а ля фюрер», лице барона.

– Смазливую девчонку устроили в прислуги, доктор!

По праву возраста Рябинин считал возможным не отзываться на сальные намеки. Он объяснил, что учит племянницу ремеслу протезиста. Барон отрывисто засмеялся.

– Так я вам и поверил! – Он небрежно бросил на столик ассигнацию за визит и, морщась от неприятного привкуса во рту, сказал: – Надеюсь, ваша пломба не испортит мне ужин?

– Не извольте беспокоиться, господин барон, – заверил его Рябинин. – Ручаюсь за прочность.

– Вы умеете лечить безболезненно, – сказал барон и подошел к пианино, – мне не зря вас рекомендовали. А вот в городской управе… – Он ударил по клавише, низкая басовая нота угрожающе загудела в комнате. – Генерал поручил передать вам, господин бургомистр, что он недоволен. Листовки по-прежнему расклеиваются.

– Помилуйте, господин барон, – обиженно возразил Рябинин. – Мы с ног сбились. В этом деле нам нужна помощь гестапо.

– С гестапо будет особый разговор, но борьба с большевистской агитацией – ваше дело!

Рябинин склонил голову в знак повиновения.

– Мы усилим наблюдение, господин барон. Конечно, они распоясались. У меня на доме опять была оскорбительная надпись.

– Какая? – Барон поставил ногу на стул и натягивал перчатки; услышав ответ, он захохотал: – Как? «Собаке – собачья смерть!» Это я помню, да, в сборнике пословиц. О, русские пословицы очень меткие. – Он покровительственно похлопал Рябинина по плечу. – Не волнуйтесь, мы не дадим вам умереть такой смертью…

Барон улыбался, но его надменные глаза излучали холодный свет. Они не обещали жалости, если случится отправить бургомистра в гестапо. Рябинин пошевелил пальцами. Кисти рук у него были пухлые, подагрические, поросшие черными, не поседевшими волосами, а пальцы короткие, толстые. Интересно, достанет в них силы, чтобы сдавить намертво горло барону?

– Между прочим, господин барон, в городе уже сколько дней нет хлеба. Нас это очень беспокоит.

– Мы не снабжаем Россию хлебом, – стирая улыбку, сухо сказал барон. – А вы беспокойтесь, чтобы не было листовок.

В прихожей раздался еще звонок. Послышались шаги Тони, потом уверенный женский голос: «Доктор Рябинин принимает?» И голос Тони: «Доктор занят, присядьте, я узнаю».

Когда Тоня спросила, примет ли доктор еще пациентку, барон заинтересовался. Рябинин показал на часы: его ждали в управе.

– Успеете, – пренебрежительно бросил барон.

Рябинин не стал спорить и пригласил даму в кабинет.

Голубое платье с синей аппликацией у плеча открывало высокую нежную шею Галины. В руках она держала крохотную сумочку. Барон восторженно вскинул брови. Пепельные завитки волос упали на лоб, когда Галина слегка склонила красивую голову. Она поздоровалась с Рябининым, потом с офицером по-немецки. Она шла по комнате и говорила, будто встретила старого друга:

– Подумать, доктор, у вас тут все, как пятнадцать лет назад. И та же Аленушка, и грачи прилетели. И эта грустная сестра милосердия! Словно ничего в мире не изменилось за эти ужасные годы. В ваших стенах кажется, что и войны нет. И вы в такой же шапочке! – Она подошла к бормашине и дотронулась до ее гибкого чешуйчатого хобота. – Ах, как я боялась тогда этого чудовища!

– Простите, мадам, – стесненно сказал Рябинин. – Я что-то не помню вас в числе своих пациентов.

Галина звонко рассмеялась.

– Где же вам помнить! Мне было семь лет, и вы лечили мои молочные зубы.

Барону надоела роль свидетеля. Он успевал следить за русской речью настолько, чтобы понять, что эта дама игнорирует его присутствие. При других обстоятельствах он сразу оборвал бы эту болтовню. Но дама была красива и элегантна. Он сумел бы составить несколько любезных фраз по-русски, но понимал, что человек, коверкающий чужой язык, всегда смешон, а барон боялся быть смешным. Незнакомка приветствовала его по-немецки без малейшего акцента, может, ее познания шире этой стереотипной фразы. Барон воздержался от резкости и сказал Рябинину по-немецки:

– Доктор, вас посещают милые пациентки. Назовите мне имя этой очаровательной фрейлейн.

– Галина, обер-лейтенант, фрейлейн Галина, – вместо Рябинина ответила женщина.

Ободренный успехом, барон галантно сказал:

– Вы выглядите юной феей, фрейлейн Галина. Вы свежи и прелестны, как тюльпаны в садах Бремена.

– Не начинайте с комплиментов, обер-лейтенант. Это банально, и я устала от них в Одессе.

Ее отличная немецкая речь и непринужденность изумили барона.

– Господин бургомистр, откуда появилась в городе эта фея?

– Мадам мне незнакома, – неуверенно сказал Рябинин.

Он сказал правду. Он с возрастающим удивлением наблюдал за этой дамой, пытаясь отгадать цель ее визита. Она, несомненно, приезжая, в противном случае он знал бы о ней. Галина сама рассеяла сомнения мужчин.

– Не ломайте голову, господа. Я приехала к родным пенатам из Одессы всего три дня назад. И, представьте, уже так истомилась в нашем милом захолустье, что даже визит к вам, доктор, хотя мне не миновать страшной машины, показался чудесным развлечением.

Восхищение барона было неожиданно отравлено подозрением. Путь из Одессы до Энска изобиловал препятствиями даже для немецких офицеров. Он обязан проявить осторожность.

– Вы совершили далекое путешествие, фрейлейн, – сказал он несколько суше прежнего. – Кто у вас проверял документы?

– Если вы из гестапо, обер-лейтенант, то нам с вами не о чем говорить, – дерзко сказала Галина. – Мой шеф – обергруппенфюрер Вильгельм Гортнер советует мне держаться подальше от гестаповцев… – Она смерила взглядом аккуратную фигуру офицера. – Впрочем, если вам нечего делать, займитесь. – Открыв сумочку, она бросила на стол документы.

Барон был шокирован. Таким тоном с ним никто не смел говорить. Рябинина позабавило смешанное выражение негодования и растерянности на лице офицера. Но всякая неприятность для барона в стенах этого дома была бы не на пользу Рябинину, и он примирительно сказал:

– Барон фон Хлюзе, мадам, адъютант командующего, в высшей степени образованный человек!

– О, барон – это иное дело, – сказала Галина и скептически прищурилась, словно проверяя, похож ли офицер на барона. – Рада с вами познакомиться, фон Хлюзе. Меня всегда привлекало величие духа старинной немецкой аристократии.

Она дружески просто подала офицеру руку. Покоренный барон поднес ее к губам. Все восемь месяцев пребывания на Восточном фронте он страдал без женского общества. Но вульгарные девицы в офицерском ресторане были ниже его достоинства. Интуиция советовала ему поторопиться, пока эта редкая женщина еще свободна. Он пригласил ее поужинать. Галина села к пианино. Он последовал за ней, бросив украдкой взгляд на документы.

– Доктор, у вас отличный инструмент! Это же Мюльбах! – Она взяла несколько аккордов. – Барон, что вам сыграть? Бетховена или Вагнера? Может, вам по душе кто-нибудь из итальянцев? А русскую музыку вы любите?

Барон замялся. Классическая музыка утомляла его, он предпочитал что-нибудь легкое, сентиментальное. Вполголоса, придавая интимность своим словам, Галина заметила:

– Как хотите, мне показалось, что вы мужественный человек и любите героику.

Она задорно пробежала пальцами по клавишам, и Рябинин, облокотившийся на пианино, вздрогнул, услышав до боли в сердце знакомую мелодию Глинки. Одним глазом он посмотрел на барона, стоявшего с другой стороны пианино. Что, если немец знает эту оперу? Излишняя роскошь – дразнить гусей!

Какая все-таки странная загадочная женщина! Актриса она или пианистка? Ее манеры исполнены простоты и достоинства и были так чужды нынешним нравам Энска, что она показалась Рябинину человеком из другого мира. Но она сама сказала, что выросла здесь. Кто же и когда воспитал ее так? Неужто она бегала в школу поблизости от его дома? Он знавал красивых женщин-аристократок и в Петербурге, и в Гейдельберге, она ни в чем не уступала им. А как пощадила ее война? Есть ведь один путь… Страшно подумать. Зачем ее вырастили такой привлекательной?