Ефим Гаммер – Приемные дети войны (страница 46)

Грималовский повернул голову к вошедшей. От неожиданности он вздрогнул.

— Валя?

— Моя невеста, — представил девушку Сергей.

Она протянула летчику руку.

— Валя, — едва выдавил из себя Грималовский. — Не узнала?

— Дима? — не веря глазам, проговорила она. — Старший лейтенант Дмитрий Грималовский, осколочное ранение ноги, раздробленная кость голени.

— Что за разговорчики в строю? — насторожился Сергей. — Седина в бороду, а бес в ребро? Не прельщай мою невесту своими ранами. У меня у самого их достаточно.

— Ты же ничего не знаешь! — возбужденно воскликнул штурман. — Она мне жизнь спасла.

Это было в те дни, когда весь лобозовский экипаж собрался в симферопольском госпитале. Только что закончилась операция. Грималовский выпростал руки из-под одеяла, резким движением сбросил его на пол и, скривившись от боли, с трудом дотянулся до бинтов, опутавших икры и голень. Лихорадочно прошелся по перевязке пальцами, убеждаясь, что нога не ампутирована. Тело тотчас ослабло, мокрой испариной покрылся лоб. В изнеможении он повалился на подушку.

— Все у вас, миленький, будет в порядке, — послышался рядом женский голос. И ласковая ладонь легла на его плечо.

Перед ним предстала девушка с ямочками на щеках, зелеными глазами и длинными, выгнутыми вверх ресницами.

— Валя, — отрекомендовалась она. — Ваша сиделка. Прошу любить и жаловать.

Рана долго не заживала. Состояние Грималовского ухудшалось.

— Потеряно много крови. Будем делать переливание, — решили врачи.

Валя неотступно следила за каждым движением раненого, предугадывая его желания, подносила стакан холодной воды, пичкала лекарствами. Он уже привык видеть ее постоянно рядом с собой в палате, в процедурных кабинетах, в операционной.

Но в то утро, когда Грималовскому сделали переливание крови, она не появлялась ни в комнате тяжелораненых, ни в хирургической.

— Изменила тебе, — заметил Варгасов, пытаясь хоть шуткой занять друга, только что привезенного на коляске из операционной.

В этот день дежурили другие сестры, и порошки казались Дмитрию горькими, а вода недостаточно холодной. На его расспросы, куда девалась Валя, все отделывались ничего не значащими фразами:

— Экзамены сдает. А если не сдаст, будет ей нагоняй от жениха.

— Матрос у нее жених-то — парень суровый!

— Сказал, чтоб к концу войны медицинское училище окончила. Вот Валька и спешит. Кто его знает, когда эта война проклятущая кончится.

Валя появилась только через сутки. И по черным кругам под глазами было видно, как тяжело дался ей недавний экзамен.

— Вот и Валя, — обрадовался Грималовский появлению девушки. — А мне вчера переливание крови делали. Чувствую себя значительно лучше — аппетит появился, сил прибавилось.

— Я рада за тебя, Дима, очень рада.

Но радость, сверкнувшая на ее лице, внезапно была залита слезами. Девушка, на ходу вытирая глаза, бросилась за дверь.

— Что с нею? — встревожился Грималовский.

— Не печалься, хлопец, — подсев к летчику, сказала пожилая няня. — Слезы-то от радости. Кровь она свою отдала. Тебе отдала.

Сергей все еще не мог оправиться после внезапной встречи.

— Как ты попала сюда? — расспрашивал он.

— Раненых в ваш госпиталь доставила. Мне мой начальник отделения разрешил сопровождать эшелон. Он знал, что ты здесь.

Глава X

Стремительно пролетает время госпитальных свиданий, оставляя в наследство щемящую грусть.

— Прощай, Сергей, прощай и ты, Дима, — сказала, поднимаясь, Валюша.

Дверь уже захлопнулась за ней, но присутствие девушки еще долго ощущалось. О нем говорила чуть примятая простыня в ногах у матроса, нежный запах духов, фотография, появившаяся на тумбочке Сергея.

— Береги её, — глухо, словно размышляя вслух, после продолжительного молчания вымолвил Грималовский. — Золотая дивчина.

Но моряк не вступал в разговор. Он уткнулся лицом в подушку и как бы заново осмысливал каждое произнесенное ею слово, вылавливая из него понятное только ему значение.

— Грималовский, на процедуру!

Штурман тяжело поднялся с постели и, шаркая больничными тапочками, двинулся к выходу. Спустился по лестнице к терапевтическому кабинету.

— Дима! — остановил его девичий голос. Он обернулся. К нему, торопливо застегивая крючки шинели, выбежала из раздевалки Валя.

— Дима, скажи мне честно, как самочувствие Сергея?

— Поправляется.

— Что значит "поправляется"?

— Сама понимаешь, сквозное ранение груди. В момент не оправишься. Но сейчас ему гораздо лучше, числится выздоравливающим. Разве он тебе об этом не сказал?

— О ранении не говорю. Сама знаю. Ты скажи о том, о другом, о чем он мне ни словом, ни намеком.

— Так значит — тебе все известно? — неловко поводя рукой по щеке, выдохнул летчик.

— Сколько ему осталось?

— Спроси у профессора Чековани. Он ведет бухгалтерию жизни и смерти.

— Я боюсь. Боюсь точной цифры. Ты скажи сам, что знаешь об этом.

— От сестер слышал… От силы — полгода… Злокачественная опухоль. Во время операции, извлекая осколок, обнаружили.

— Это я знаю. Спасибо, Дима. Его лечащий врач тоже обещает полгода. Вот что… — она потерла тонкими пальцами вздрагивающее веко. — Дима! Здесь мой номер полевой почты. Если хуже станет Сергею, немедленно сообщи. Я приеду, обязательно приеду. — И девушка протянула ему листок с фиолетовыми цифрами. — Прощай, Дима.

Он посмотрел ей вслед и увидел, как худые лопатки под груботканой шинелью судорожно заходили, как ссутулились плечи, и руки, должно быть, закрыли лицо. Он не услышал рыданий. Война отучила рыдать.

Сергей знал о своей болезни и о том, что протянет недолго. И внешне не выказывал душевной боли. Он не искал участия. Не смерть пугала моряка, а постепенное угасание на больничной койке. Он предпочитал погибнуть в бою. Сергей скрывал ото всех, что он все знает. И окружающие скрывали от него таившееся в глубине сердец сострадание. Это был добрый взаимный обман.

Моряк требовал отправки на фронт. Но врачи, будто сговорясь, твердили одно: "Рана не зажила". Сергей принял единственно возможное в этой ситуации решение; чего бы ни стоило, попасть в морскую пехоту. И он писал рапорт за рапортом главврачу госпиталя.

Он хотел обмануть судьбу.

"Судьба… Что такое судьба? Нечто метафизическое, — думалось Грималовскому. — Люди говорят "не судьба" и клянут свою участь. Люди говорят "судьба в руку" и похлопывают тебя по плечу: "Явился с того света". Сколько раз и ты, Дмитрий, смотрел смерти в глаза, но эта старуха с острой косой обходила всегда тебя стороной. Ты в изрешеченном, как сито, горящем самолете врезался в землю, ты погружался в морскую пучину. И люди говорят тебе — "судьба", а кивая в сторону Сергея, разводят руками — "не судьба".

Ты помнишь… Вы отбивались от истребителей над Керчью. Твоя очередь угодила в мессер, дымом охватило его консольные баки. Вскоре вы вышли к Анапе, к своему аэродрому. Летчик выпускает шасси, но левую "ногу" заело. И он решил садиться на "брюхо".

— Покинуть самолет! — приказывает он. А сам крепче вцепился в штурвал и пересохшими губами шепчет: "Попытаем судьбу".

Ты срываешь крышку люка. Струя воздуха вытягивает тебя, как личинку, из кабины. Дергаешь за кольцо парашюта, и снежно-белый купол раскрывается в выси. А летчик ведет самолет на посадку с неубранным правым колесом. "Это же сумасшествие! — заколотилось сердце. — Верная гибель".

А потом он сказал тебе: "Судьба". Хотел сесть на "живот", а правое шасси не убирается, левое — не выходит. Но вдруг, к великому счастью, при ударе правым колесом о посадочную полосу неожиданно выскочила левая "нога" и крепко встала на замок. Судьба".

— Надолго же ты исчез, — приветствовал Сергей появившегося в палате штурмана. — Долго мурыжил тебя терапевт. И какие симптомы?

— Симптомы выздоравливающего, — отшутился Грималовский.

— Уже остришь? Знать, на поверку дела твои хороши. А впрочем, ничего в том удивительного и нет: кровь-то какую тебе перелили…

Моряк поманил Грималовского пальцем к себе:

— Сегодня в Москве салют. Надо бы отметить такое событие. Раздобыть бы спирту… Ну хоть с наперсток, для видимости! Праздник все-таки.

Это было 5 августа 1943 года…