Ефим Гаммер – Приемные дети войны (страница 41)

— Счастливчик ваш друг, ничего не скажешь. Пуля прошла навылет в пяти миллиметрах от сердца. Еще немного — и поминай как звали. А так, месячишко на койке — и опять в небо.

Сидя в самолете, Лобозов медлил со взлетом, словно обдумывая трудную задачу. В кабине было неуютно и непривычно тесно.

Грималовский до сих пор как бы ощущал на себе настойчивый взгляд радиста, а наушники шлемофона будто доносили до него подавленный голос Варгасова: "Куда же вы, ребята?"

— Слышь-ка, Вася, — не выдержал он. — Теперь Толику усиленное питание требуется — сколько крови потерял.

— Врачи это не хуже нашего знают.

— Какая там еда, суп-каша… Отвезем ему на всякий случай бортовой энзэ. Все-таки шоколад, сгущенка, печенье.

— Дело говоришь, — обрадовался летчик. — К тому же, может, удастся повидать его.

На аэродромной эмке они вновь прибыли в госпиталь. Незамеченные медперсоналом, пробрались к палате друга. Заглянули в нее сквозь замочную скважину: Варгасов лежал на взбитых подушках, рядом на тумбочке, у изголовья, стояла ваза с цветами. Вокруг раненого суетились девчата в белоснежных одеяниях.

"А хирург прав, — подумалось Грималовскому. — Скучать ему не дают".

Летчики ввалились в комнату, пряча смущение в широких улыбках.

— Батюшки мои! — всплеснула руками нянечка. — Без халатов… Кто разрешил?

— Хирург, — нашелся Лобозов, заметивший, пока шел по коридору, на дверях светящуюся табличку: "Тише. Идет операция".

— Ах, хирург, — зарумянилась женщина. — Сейчас принесу халаты.

Облачившись в халаты, летчики принялись выгружать принесенные запасы.

— Постойте, — вмешался Варгасов, — это ведь бортпаек, энзэ.

— Был энзэ, а теперь дэпэ. Надеюсь, ясно? — пробасил Лобозов. — И не возражать. Лучше расскажи, как себя чувствуешь, а то у нас считанные минуты. Долго ли собираешься оставлять экипаж вдовым?

Варгасов, покусывая губы, молчал, словно собираясь с силами. Запинаясь, морщась от боли, он коротко ответил:

— Братцы, чистили сейчас мне грудь наподобие того, как я — пулемет. Приятного мало… — он помедлил. — Так что будьте внимательны, не подставляйте себя под пули…

А время неумолимо бежало вперед, потикивая секундной стрелкой: "по-pa, по-ра".

— Пока, дружище, — сказал, поднимаясь со стула, Грималовский. — Держись, еще полетаем на Берлин. Обязательно полетаем.

— Не подставляйте себя под пули, — повторил им на прощание Варгасов…

С тех пор прошло около двух лет, но Дмитрий как сейчас видит бледное лицо друга, слышит его слабый голос. Штурман слегка улыбнулся, вспомнив напутствие Варгасова. Потом подумал с тоской: "Как ни досадно, на этот раз я загремел сюда не из-за пуль".

Грималовский взялся за запястье правой руки и крепко сжал ее пальцами, но не почувствовал боли. Он бы многое отдал, лишь бы уловить хоть слабые, неприметные признаки жизни в омертвевшей кисти.

Моряк Сергей перегнулся к нему и шепотом спросил:

— О чем ты?

— Ни о чем. Просто задумался…

— Не полощи языком, как вымпелом. Задумался… Ты плел что-то насчет Берлина. "Полетим на Берлин". Чтоб мне в жизни не швартоваться!

— Показалось.

— Когда кажется, тогда крестятся. А я самолично слышал.

— Не дают спать! — раздался недовольный голос. — Ночь, а им покою нет. Дрыхните, черти!

Моряк недовольно натянул до ушей одеяло. И удивительно, через минуту уже мерно посапывал.

А Грималовский долго не мог заснуть.

Память ворошила все то, что было с ним за эти два военных года.

Ему казалось странным, что он почти не вспоминает свою прошлую, довоенную жизнь, а постоянно думает о событиях, связанных с войной. Это были и бесконечные вылеты, и короткие минуты отдыха, и сводки Совинформбюро, которые слушали, затаив дыхание. Долгое время он твердо верил, что его не могут ни ранить, ни убить. Что он и его товарищи пройдут сквозь войну. Но случилось иначе. И началось все с ранения Варгасова…

Глава IV

За пологом палатки густели сумерки, окрашивая пространство аэродрома сажей.

Вдруг в темени появился узкий белый тоннель — луч фонаря. Он неслышно крался по неровностям почвы, перепрыгивая через кочки, пока не уткнулся в купол матерчатого домика.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил посыльный, — командир эскадрильи вызывает летный состав.

…Капитан Морковкин встретил летчиков на КП. На усталом лице командира эскадрильи залегли глубокие морщины — следы бессонных ночей. Подойдя к оперативной карте, он сообщил, что, по сведениям разведки, враги собираются штурмовать Одессу со стороны Беля-евки, куда стягиваются силы противника.

— Ваша задача, — в голосе офицера появились металлические командирские нотки, — в момент высадки немцев на железнодорожной станции Беляевка нанести бомбовой удар по эшелону. Полетите четверкой. Ведущий — старший лейтенант Лобозов.

Восходящее солнце встретило летчиков в полете. В плотном строю неслись "петляковы" над ревущим, словно озлобленным ветрами, Черным морем.

Грималовский оглянулся на ведомых. "Сосед" справа, штурман Джебодари, понимающе кивнул головой и показал большой палец левой руки, что означает: идем отлично.

"Не рано ли радоваться?" — засомневался Грималовский.

И, как будто уловив его мысли, из-за облаков вынырнули мессеры.

— Сомкнуться плотнее, — просигналил ведомым Лобозов. Он хорошо изучил приемы гитлеровских асов еще несколько лет назад в голубом небе Испании, когда летал в одном экипаже с прославленным советским летчиком Николаем Остряковым. О былых боях напоминали два ордена Красного Знамени, неизменно украшающие грудь Лобозова.

Немецкие истребители яростно набросились на краснозвездную четверку, особое "внимание" уделяя ведущему самолету, видимо, предполагая, что, сбив его, рассеют и поодиночке уничтожат остальные.

Грималовский и стрелок-радист Лотов, временно заменяющий Варгасова, короткими очередями отражали натиск "мессершмиттов". Один из них очутился в полусотне метров от левого ведомого. Летчик Большаков нажал гашетку носовых пулеметов, и вражеский истребитель, оставляя шлейф дыма, устремился к земле.

Но напряжение не ослабело от победы: достаточно было осколку или пуле угодить в подвешенную бомбу любого самолета, как вся группа, словно наскочив на мину страшной разрушительной силы, взорвется на собственном боезапасе.

На подходе к Беляевке враги встретили четверку "Пе-2" зенитным огнем. Серые комки разрывов появлялись по курсу, сзади и сбоку. Боясь нарваться на снаряды своих батарей, мессеры отвалили в сторону.

— Эшелон на прицеле, — доложил Грималовский.

И тотчас бомбы стремительно посыпались на станцию. Над привокзальными строениями вспухло черное облако, закрывающее железнодорожные пути и разбрасываемые взрывной волной вагоны с гитлеровцами, совершившими в Беляевке свой последний привал.

И тут наперерез четверке Лобозова ринулось несколько вражеских самолетов.

Бомбардировщики развернулись на море и на форсированной скорости уходили от преследующих их истребителей. И вдруг Грималовский почувствовал, как мощная струя воздуха бьет в лицо. Кабина была пробита осколками, на приборной доске алела кровь.

— Вася, ранен?

— Зацепило, Димок. Но ничего, дотянем…

— Садись в Одессе. До Крыма далеко.

— Попробую, — глаза летчика были воспалены, лицо напряжено. — Дотянем, Димок. Дотянем… — шептал он. Но Грималовский уже не слышал его — он внезапно почувствовал, что правый унт потяжелел и стал липким.

"Ранен, — подумал штурман. — А боли нет. Что за чертовщина!"

На последних метрах пробега по одесскому аэродрому Лобозов потерял сознание. Неуправляемый самолет стремительно несся к противотанковому рву. Грималовский не успел даже осознать принятого решения. Левой ногой он резко нажал на неубранный с педали унт Лобозова. "Пешка" резко развернулась и, заскользив вдоль рва, замерла.

С аэродрома летчики были доставлены прямо на операционный стол госпиталя.

Когда Лобозов очнулся от наркоза, первым, кого он увидел, был капитан Иващенко, хорошо известный в полку.

— Что, орел, не признал своих? — спросил капитан.

— Решил — приснилось.

— Сон в руку. Кончай, ребята, грустить. Сегодня будете в Крыму, как курортники. Командир полка приказал перебросить вас на аэродром Курман-Камельчи.

— Шутишь? — не веря, спросил Грималовский.