Ефим Гаммер – Приемные дети войны (страница 30)
— Я не пью.
— Нет таких, чтобы не пить! — ласково лучился старичок-разливальщик.
— А ну, раззявь ему пасть! — приказал староста. И сразу же, как Андрюха Коренник запрокинул голову Коли, влил в него убойную порцию самогона. — Вот так! Хорошо пошла. А говоришь — "не пью".
— Все пьют, — поддержал старосту старичок-разливальщик. — Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.
— Повторить! — загудел дымный махорочный воздух.
Коля, еще не придя в себя от неожиданности и не успев опьянеть, вновь мотнул головой — нет! Но Степан Шкворень с деланым сожалением развел руками:
— Публика просит.
И процедура со стаканом повторилась. Новая порция самогона пламенно скользнула в желудок "Гады! Что делают? Они же мне так развяжут язык, проговорюсь!" — с испугом подумал парень.
— По третьей! — неслось по кругу. — По третьей! Бог троицу любит! На-ли-вай!
Степан Шкворень ткнул Колю в грудь пальцем и, видя, что он мешковато покачнулся, сказал собутыльникам:
— Хватит, язви его в маковку!
И тут в Коле взбунтовалось чувство протеста.
— Нет, не хватит! — заплетающимся языком ввязался он в спор, невзначай избрав самый правильный в сложившихся обстоятельствах план дальнейшего поведения. "У пьяного в усмерть ничего не выпытаешь!" — мелькнуло в мозгу и погасло. Он схватил со стола бутыль и, булькая, присосался к горлышку.
Импровизация удалась. Одобрительно загудели голоса.
— Силен, стервец!
— А говорил, что непьющий.
— Все они такие — язвенники и трезвенники.
— Да-да. Все такие на первых порах.
— Сначала — "непьющий!"
— А потом от бутылки не оторвешь!
Под восхищенное — "о-о-о!" — Коля глотал самогон, вернее, делал вид, что заливается дремучим напитком. Но и этого было достаточно. Никто не подловит его на обмане. Кто уследит в густом табачном дыме за "молочком из-под бешеной коровки"? Тут за своим стаканом не успеваешь присмотреть: раз-два, и — донышко. Не то что за бутылью. Текучая жидкость, холера ей в бок!
Цирковое представление "юного выпивохи" не могло продолжаться долго. Староста отстранил Колю от бутыли, резким движением привлек к себе.
— Нам еще поговорить надо.
— Буд-дем гов-ворить, — заикаясь, пьяно ответил парень.
— С чем пожаловал к нам, чурило?
Автоматически Коля ответил в рифму:
— Чурило, чурило — отправлен на мыло! — и понял по реакции хохочущих сельчан, что попал в точку: в такой словесной галиматье его спасение.
Степан Шкворень потряс его за грудки.
— Ты от партизан? Задание?
— Задание, задание зовет нас в мироздание.
Степан Шкворень растерянно посмотрел на собутыльников.
— Чего это он? Тронулся?
— Он стихотворец! Что ни слово, то в лад и в склад, — пояснил Андрюха Коренник.
— Кто доложил?
— Сходи, Лукич, в амбар. Погляди. Там он стену своими виршами разукрасил.
— Хорошие вирши?
— Дюже хорошие. Мол, в памяти людей нам, Лукич, какими были, такими оставаться навсегда.
— Правильными, значица?
— Это у людей сподобнее спросить, Лукич.
— Себя и за человека не признаешь?
— Вот пить брошу, и признаю.
— Ладно! Хватит валять дурака!
Коля почувствовал, как пальцы старосты нервно сжали его плечо.
— Что велели тебе выведать партизаны?
— Партизаны, партизаны, не вставайте утром рано, придет серенький волчок, вас укусит за бочок, — пленник понес привычную уже околесицу, примечая, что окружающие его мужики охотно включаются в новую для них игру. Кое-кто шевелил губами, отыскивая подходящую рифму. И до него доносилось: "Утром рано не трожь баяна", "На ногах стоит бычок — молодой паровичок". Незаметно умственное напряжение повернуло их от поисков рифмы, тяжелой, маятной работы, к делу легкому, приятному — к песне. И они запели, мягко и вкрадчиво, словно предались сладкой истоме:
Мужики вытягивали давнюю, знакомую сызмальства мелодию, катая в горле округлые, тающие во рту слова.
Высокий голос жаловался с надрывом:
— Ох ты, судьба моя, судьбина!
Другой голос баритоном вторил:
— Пожалей родного сына!
Но общий, колышащийся в комнате гул давил прочие звуки, как порожистой рекой низвергался хором: