Ефим Чеповецкий – Детская библиотека. Том 21 (страница 66)
— Бери волшебное кольцо. Наполовину повернешь — обратно в сказку попадешь, на полную повернешь — совсем из сказки уйдешь. Эх, робята, полюбил я вас, давайте, что ли, обнимемся!
Дедушка обтер усы, и мы расцеловались.
— А об этих, — он кивнул на Ложку, Солдатика и Цыпленка, — об этих не тревожьтесь, я их вам целехонькими доставлю. У меня и ковер-самолет есть, да и так — из усов волос вырву, из сказки выведу. Прощайте. Проща-аай-те…
Мы шли и оглядывались. Дедушка становился все меньше, меньше…
Метель подхватила нас, закружила, залепила глаза. Торопун-Карапун согнулся, сжался, шел молча. Я сам еще не решался узнать, а нога мои узнавали и вели все дальше, дальше по тропе. Но что это? Снег стал падать все тише, хлопья сделались мягче, и вот уж кое-где зачернела земля на проталинах.
Динь-бом, динь-бом…
Вдалеке я увидел, я узнал городок наш, Ташино.
Теперь уж я хорошо различал дорогу. Вот березы — вокруг них совсем снега нет, первые травинки из-под палого листа выбились. А вот и дуб, а на нем листья шумят. И что за чудо — солнце совсем горячее проглянуло, и трава стала расти прямо на глазах, и желтые цветки полевого львиного зева, и белые и розовые головки клевера, и ромашки, ромашки… И трава все выше, уж и пройти трудно — по пояс нам!
Я увидел куст бузины под двумя сросшимися соснами. Но как найти среди этих веток и травы: все здесь сплелось, перепуталось.
— Сюда, сюда! — услышал я тоненький голосок.
Я наклонился и позвал Торопуна-Карапуна. И он тоже наклонился, и нас скрыла трава. И тогда я увидел маленького Зеленого Кузнечика.
— Здравствуй, Зеленый Кузнечик! — сказал я. — Вот мы и опять встретились!
— Сюда, сюда! — позвал Кузнечик и прыгнул под куст.
— Протяни туда руку, — попросил я Торопуна-Карапуна.
— Тут железное что-то, — отозвался он.
— Дальше, дальше.
— Есть! — крикнул Торопун-Карапун.
— Все на месте, все сохранилось, — тихонечко приговаривал Кузнечик. — Все, что вы, люди, теряете и оставляете на земле, когда вырастаете, не пропадает, а просто зарастает травой и цветами.
— Травой и цветами, — повторил я, будто хотел запомнить на всю жизнь.
— Ну, Торопун-Карапун, поднимайся.
Он встал во весь рост, и я выпрямился.
— Прощай, Зеленый Кузнечик, — сказал я.
Во мне — может быть, в последний раз! — прозвучала его немного грустная песенка, которую я так любил в детстве и о которой ни разу, ни разу еще не говорил вам.
Вот она:
— Прощай, Зеленый Кузнечик!
И я повернул кольцо.
Часть V
Возвращение и Ташинский тайник
Глава 53
Я повернул кольцо, и тут же мы очутились в комнате у Торопуна-Карапуна. Мы сидели на поленьях радом с печкой. А у меня в ушах звучал голосок Кузнечика и шепот сказки, медленная ее тишина и тайна сказки.
И вот перед нами последняя тайна моего детства.
— Давай посмотрим, — сказал я Торопуну-Карапуну, — что там осталось.
Мы развернули клеенку. Она вся пожелтела, скрючилась от дождя и мороза. Я с трудом отодрал черные, потрескавшиеся края. Вдруг что-то звякнуло, покатилось по полу. Торопун-Карапун поднял — на ладони у него лежала стреляная гильза.
— Это Вали Шевчука? — негромко спросил Торопун-Карапун.
— Да.
Пряжка со звездой. Его. Письма. Целая пачка писем, завернутых в газету того времени. Альбом для рисования. Мы открыли. И сразу увидели коней. Они вольно мчались среди травы, и гривы их развевались. Я листал страницы альбома, и прежнее возвращалось ко мне.
— Видишь — колодец. Здесь мы брали воду.
— В Ташине? — спросил Торопун-Карапун.
— Да. А это городок. С пригорка. Там — вон, вон — наша школа. А это овраг. Он весной весь желтый был и пушистый — ива цвела. Здесь мы находили гильзы, потому что за оврагом были стрельбища. Солдаты выучивались и уходили на фронт. А гильзы подбирали мы, мальчишки. Иногда мы находили патроны, бросали их в печку… Ну да, я тебе уже про это рассказывал. А это забор, здесь лошадь привязывали. А за забором начинался рынок… А вот, смотри, рисунки пошли цветные. Это отец прислал Вале краски.
— Танк, — сказал Торопун-Карапун. — Почему он весь перечеркнут?
— Отец Вали Шевчука не вернулся с войны. Не вернулся и мой отец.
Мы закрыли альбом. Сидели, ничего не говорили.
Потом Торопун-Карапун спросил:
— А Витя? Что стало с вашим другом Витей?
Глава 54
«Дорогой Витька!
Это что же ты молчишь, заставляешь отца беспокоиться? Я вышел из госпиталя. Воюю теперь на другом море. Дела здесь у нас горячие. Недавно высаживали десант и получилось так: катер к берегу никак не мог подойти — ведь причала не было. Солдат высаживать в воду нельзя — автоматные диски намокнут.
И тогда вызвались наши матросы. Двадцать самых рослых матросов спрыгнули в воду и встали по двое в ряд — устроили живой мост. А по спинам матросов стали высаживаться солдаты.
Ночь была как день от трассирующих пуль, от осветительных ракет — мы их называем люстрами: белые, они долго висели в воздухе. С грохотом рвались снаряды, поднимая фонтаны воды у самой береговой кромки. Противник вел непрерывный огонь. И с кораблей, которые прикрывали десант, через головы матросов летели сотни снарядов. Качались вода, земля и небо, а живой человеческий мост стоял.
Вот какие у нас дела, сынок!»
— А Витя? — спросил Торопун-Карапун. — Есть письмо от Вита?
— Да, вот Витино письмо!
«Ребята! Я теперь в морской пехоте. Я тоже сын флота, как Шурик… У меня есть свой бушлат, мне выдали бескозырку с лентой! Нас, моряков, фашисты боятся и называют „черной смертью“. А еще нас называют „черная туча“. А перед боем наши моряки чистят пуговицы. И я тоже надраиваю бляху зубным порошком, а потом суконочкой. Может, меня еще возьмут и на корабль!»
— Значит, он все-таки попал на флот! — закричал Торопун-Карапун.
— Конечно, попал, — ответил я. — Мы писали ему письма, завидовали. А больше всех я. Я лежал в больнице. Долго пролежал, и последнее письмо мне принесли в больницу. Вот оно. Его прислала к нам в детскую колонию военная переводчица.
«Дорогие ребята детской колонии!
Ваш товарищ Витя Аржанов совершил подвиг он своим телом пытался закрыть пробоину в подводной лодке — в этом отсеке подводной лодки остальные моряки были убиты.
Я сама отвозила его в госпиталь. Он все просил: не потеряйте мою тельняшку и пояс не потеряйте с бляхой. Витя очень гордился, что стал моряком. Я не могла оставаться с ним до конца. Но врач сказал, что он безнадежен.