Эдвин Хилл – Пропавшие (страница 64)

Эстер приготовилась к шквалу вопросов, но Итан, похоже, понимал, что его ждет тяжелая правда.

– Я скутяю по ней, – сказал он.

– Я знаю, – ответила Эстер.

Вдалеке показался паром. Эстер не терпелось увидеть Моргана и Кейт, несмотря на то что ждало их впереди. Она придумает, найдет нужные слова и объяснит, что произошло и как она поступила. Расскажет Кейт историю, поможет ей понять, куда опять пропала мама. А Моргану расскажет правду и будет надеяться, что он ее все же простит.

Рядом у перил встала Барб Келли.

– Вот это ночка, – сказала она. – Как вы ушли, явился Рори. Такого мне рассказал, хотя вы, думаю, кое-что и так знаете.

– Я не знаю ничего, – ответила Эстер.

– А где Дафна, знаете? Мне надо с ней поговорить.

– Ушла, – сказала Эстер. – Уехала на утреннем пароме. Сейчас она может быть где угодно.

– Жаль, что не осталась. Теперь придется искать ее.

Ничего у полиции не выйдет, как бы они ни старались. Уж больно здорово Дафна умеет исчезать.

– До пожара, – продолжила Барб, – мы обыскали ее комнату в доме и кое-что там нашли. Проверили. Обычно все эти тесты занимают несколько недель, но у нас на руках мертвый коп.

Паром приближался.

– Был там один «образец». От Трея. Дафна вам про детектива Пелетье ничего не говорила?

– Нет, – ответила Эстер. – Ни слова. Я даже не знаю, были ли они знакомы.

– Есть еще кое-что. Зимой в Портленде объявляли план «Перехват», когда пропала девочка по имени Джордан.

С палубы им махали рукой. Эстер махнула в ответ.

– Девочка потом нашлась, сама пришла на задний двор дома, – сказала Барб. – Мать вышла и наткнулась там на нее.

– Как будто она загулялась и сама же вернулась. – Эстер взъерошила волосы Итану. – Прямо как он.

– Точно. Не догадываетесь, откуда у Дафны между страниц в книге локон волос Джордан?

Эстер обернулась к Барб:

– Понятия не имею.

– Уверены?

– Как никогда в жизни. Я ничего не знаю и знать не хочу. – Она посмотрела в сторону стоявшего на палубе парома Моргана. – И ему тоже ничего знать не нужно.

– Уверена, что он знает. Вы оба знаете.

– Он не знает.

– А если у меня остались вопросы?

Морган поднял Кейт на руки, и девочка замахала руками. Эстер покачала головой, и Морган в ответ пожал плечами. Дафна исчезла. Снова.

– Тогда приходите ко мне, – сказала Эстер. – Будут вам ответы.

Эстер на все пойдет, лишь бы защитить Моргана, как она защищала Кейт. Как защищала Дафну.

Однако завтра – пятница. Завтра Эстер с Морганом вместе отведут Кейт в садик. С ними будут не только Морган, но и Анджела, и Кэри, и Прачи, и Джейн, и Джейми, и мисс Микаэла, и даже Дафна, по-своему, – все те, кого Эстер любит. Все они выстроятся вдоль Массачусетс-авеню, чтобы подбодрить ее, направить, помочь отринуть боль и ужас, которые несет жизнь. Больше она не живет в той олстонской квартирке. Больше она не одна. Теперь, пробивая себе путь по жизни, она может положиться на многих, не на одну только Дафну.

Эстер снова помахала рукой. Рядом с Морганом, держа на поводке Вафлю, стояла Анджела. Эстер подняла на руки Итана. Дети сами не исчезают. Только не в этом мире. Не исчезают и проблемы.

– Кто это? – прокричал Морган.

– Итан, – прокричала в ответ Эстер. – Ему нравится Поезд Томас!

– Паловозик! – поправил Итан.

– Паровозик! – прокричала Эстер. – Ему нравится Паровозик Томас. И я не знаю, как с ним быть!

– Придумаем что-нибудь! – ответил Морган.

– Вы же понимаете, что увозить мальчика нельзя, – напомнила Барб. – На пароме есть представитель службы опеки. Он и заберет Итана.

Возможно, Итан в конце концов останется на острове с Лидией и сводным братом Оливером. А может, уедет с соцработником или переберется в Сомервилл, к Эстер. Как бы там ни было, теперь у него все будет хорошо, ему больше ничего не грозит.

Из-за спины у Моргана выбежала еще собака и поднялась на задние лапы, поставив передние на палубное ограждение.

– Джордж! – широко улыбаясь и указывая на нее, сказал Морган. – Это Джордж!

– Джордж! – прокричала в ответ Эстер.

Это был здоровенный шелудивый пес с такой мордой, при виде какой люди обычно спешат на противоположную сторону улицы. Такого мог полюбить только сумасшедший.

И Эстер уже любила его.

Декабрь

Утром в гостинице пахнет свежими круассанами. Хоуп с головой зарывается в мягкое одеяло и пледы. Так уютней. Проснувшись окончательно, сперва высовывает наружу пальчик, как бы пробуя холодный утренний воздух, затем – всю руку. Потом, откинув одеяла, она, как в океан, выпрыгивает навстречу новому дню.

Постояв под пульсирующими горячими струями в душе, надевает джинсы и красный свитер и спускается по узкой запасной лестнице. Вдоль перил висят рождественские украшения, которые тянутся в гостиную и столовую, через кухню, где остывают на полках круассаны. Их четыре десятка: обычные, с шоколадом и, ее любимые, с миндалем. Их привозят с фабрики в замороженном виде – только в печь поставить, – а вовсе не пекут с нуля, как думают гости.

Такая вот крохотная безобидная ложь.

Хоуп разрывает миндальный круассан, запихивая кусочки в рот, пока Сандрин не поймала.

Сандрин думает, будто видит все.

Хоуп набирает две корзинки круассанов и уверенно входит в столовую. Хоуп вообще уверенная. И счастливая.

Полная надежд[44].

– Давайте пригласим Хоуп! – сказала позавчера вечером Сандрин, обсуждая планы с друзьями. Она предложила это по телефону, а Хоуп стояла за дверью и слушала.

– Бонжур, привет, – говорит она.

Французский похож на песню, и ощущение по-прежнему такое, будто все, кто говорит на нем, засиделись на уроке иностранного языка, но скоро прозвенит звонок, и они снова заговорят по-английски.

На кухню входит Сандрин. Ее упругие волосы собраны в хвост, на пухлой талии повязан фартук с кричащей надписью «Tres Bien!»[45]. Она хоть живет на юге Квебека и носит французское имя, сама по-французски не говорит. Пытается, да только ее речь похожа на лепет трехлетки. Сюда Сандрин перебралась из Вермонта, куда ее канадские предки переехали два поколения назад. Она поделилась с Хоуп, что всегда мечтала открыть гостиницу, в которой счастливые люди ощущали бы себя «как дома». Однако Хоуп отлично видит – да и Сандрин не скрывает, – что она сама загнала себя в личный ад. Весь день на ногах, варикоз, да еще эти недоеденные маффины, круассаны и пуцин[46] – бесконечный, бесконечный пуцин, как будто в Квебеке ничего другого, по мнению американцев, не едят, – как-то съедаются сами собой, откладываясь в виде жира на бедрах.

– Пока не родился Жан-Марк… – еще позавчера говорила она, стоя боком у зеркала и чуть ли не умоляя Хоуп, чтобы та закончила за нее предложение. Обнадежила. Но Хоуп разделила маффин надвое, и Сандрин махом съела свою половинку.

Этим утром Сандрин выглядит так, будто не спала. Вчера ее муж Анри – он знает французский – вернулся пьяный; ругань началась с шепота, который просочился в вентиляцию и морозным дыханием проник в остывающий воздух. Анри легко перескакивал с французского на английский и обратно, и вскоре шепот перешел в ор: Анри выкрикивал слова вроде «salope»[47] и «la gueule»[48], которыми Хоуп любила бросаться в школе на уроках французского и которые пристают. Она ловила обрывки ссоры на квебекском, который только начинала учить, постепенно складывая их вместе, и суть сказанного Анри доходила до нее с опозданием. Je vais te tuer.

Хоуп резко села, впуская холод под одеяло.

«Я тебя убью».

Крики прекратились. Даже Сандрин, которая не знала французского, поняла, чем пригрозил Анри.

– Два яйца Бенедикт за пятый столик, – говорит Хоуп.

Сандрин достает с полки над печью кастрюлю. Она будто двигается в замедленной съемке, разбивая яйца в кипящую воду и бросая туда же скорлупу.

– Столько лет учила в школе испанский, – говорит она. – Хотя можно было приехать сюда на мотоцикле и поупражняться во французском. – Она цокает языком, глядя на яйца в воде. Наклоняет голову набок. – Я все видела, – говорит она.

У Хоуп сводит в животе.