Эдвин Хилл – На Диком Западе. Том 3 (страница 29)
По временам эти крики перемежались с громким смехом, гоготаньем женщин, писком детей и тявканьем собак, и это указывало на то, что вся деревня принимала участие в торжестве, при котором, наверно, было выпито немало.
Наконец, после долгого тревожного ожидания наступила тишина, и около полуночи Натан объявил, что настало время проникнуть в деревню.
Он уговорил Роланда не удаляться с этого места и при расставании посоветовал, как только забрезжит день, бежать отсюда, если он и Ральф не возвратятся до тех пор.
— Поверь, друг, — сказал он, — индейская деревня часто бывает подобна западне, в которую легко угодить, но чертовски трудно выбраться. Если я не вернусь, воспользуйся услугами маленького Пита, стань его хозяином. Он верно проведет тебя сквозь чащу. Он тебя любит: ты ведь всегда хорошо и ласково обходился с ним, а он это помнит.
После этих слов он положил в сторону свое ружье, как вовсе не нужное при подобных предприятиях, уговорил Ральфа сделать то же самое и сказал собаке:
— Пит, слушай: оставайся здесь, будь добр, верен и послушен, как всегда, и береги себя, не попади в беду.
Казалось, Пит вполне понял своего хозяина: он свернулся комочком на земле и даже не попытался последовать за ним. Натан же и Ральф растворились во тьме, оставив Роланда наедине с его тревожными мыслями и чувствами.
Глава XVIII
В логове врагов
Ночь была светлая и звездная, — обстоятельство, которое странствующему Натану не очень то было по душе. К счастью для разведчиков, большая часть деревни находилась в тени холма, покрытого высокими кленами, которые надежно скрывали обоих. Из деревни и теперь по временам долетал рев какого-либо перепившегося дикаря, сопровождаемый лаем собак. Эти звуки пробуждали тревогу Натана, или какое другое грустное предчувствие — трудно сказать какое, так как он сам старательно скрывал от себя свои мысли. В нескольких шагах от одного неказистого вигвама, сооруженного из ветвей и оленьих шкур, он вдруг остановился, отвел своего спутника немного в сторону и сказал ему тихо:
— Ты говоришь, друг, что часто уводил из этой деревни лошадей, и точно знаешь ее?
— Как свои пять пальцев! — отвечал Ральф. — Или вернее, те места, где помещаются лошади, потому что далее я не ходил. Дорога к лошадям как раз здесь, она ведет мимо этой хижины, к ущелью, откуда вы не раз можете услышать ржание, если навострите уши.
— Друг, — продолжал Натан, — от тебя более, чем от меня, зависит теперь исход нашего предприятия. Если ты будешь поступать разумно, то может, пожалуй, случиться, что мы не только обнаружим место заключения несчастной девушки, но и уведем ее оттуда, прежде чем индейцы что-либо заподозрят. Если же ты поступишь неосмотрительно, — чего, по правде сказать, я сильно опасаюсь, — то не только не поможешь ей, но еще помешаешь и мне это сделать.
— Натан, — сказал Ральф, и по звуку его голоса слышно было, что он говорил искренне, — Натан, разрази меня гром, если я не сделаю все, что в моих силах. Вот я перед вами… я готов выслушать вас и последовать вашим советам. Говорите, что нужно, я все терпеливо выслушаю.
— Так вот, — начал Натан, — мой совет: оставайся здесь и предоставь все дело мне одному: так как ты из всей деревни, по-видимому, знаешь только лошадиный кораль, то будет глупо, если ты осмелишься пробраться между вигвамами. Оставайся тут, а я все разведаю сам.
— Старый друг, — сказал Ральф, — вы все-таки не можете утверждать, что знаете деревню лучше меня. Разве вы уже крали когда-нибудь отсюда лошадей?
— Друг, — возразил Натан, — знай, что в этой деревне нет ни одного вигвама, который бы я не знал в точности. Незачем тебе идти к коралю, прежде чем ты узнаешь наверное, что девушку можно выкрасть. Согласись сам, друг: ведь легко может случиться, что мы отложим все дело до завтра.
— Да, да, я вижу, что было бы глупо воровать лошадь, прежде чем ангелоподобная леди будет спасена, — согласился Ральф. — Ну, так вот, кровопролитный Натан, если, по вашему мнению, я помогу вам тем, что совсем не помогу, то я затаюсь здесь под деревом и буду потихоньку лежать, как того требует благоразумие.
Согласие Ральфа, казалось, избавило Натана от большой заботы. Он еще раз заклинал конокрада сдержать слово и дождаться, чем кончится его визит в деревню, и потом отправился в путь.
Однако квакер более не шел крадучись, как шпион; укутавшись в плащ, принял походку и вид дикаря и зашагал вперед открыто и уверенно. При этом он позванивал висевшими на нем украшениями, будто хотел возбудить внимание обитателей деревни. Этот маневр, показавшийся Ральфу первоначально чистейшей бравадой, послужил, однако, к тому, что одно из первых и главнейших препятствий на пути было устранено. У первого вигвама расположилась целая стая собак, которые с дружным лаем кинулась на Натана и, казалось, ни за что не хотели пустить его в деревню. Одного звона погремушек было достаточно, чтобы немедленно урезонить псов. Едва собаки услышали этот звон, они поджали хвосты и поспешили уйти с дороги, как будто боясь удара томагавка, который являлся для них обыкновенным наказанием за их дерзкий лай на воина.
— Не плохо придумано, черт подери! — пробормотал Ральф, с удивлением восхитившись уловкой Натана. — В следующий раз, как соберусь красть лошадей, непременно возьму связку погремушек… А иначе меня следует назвать ослом! Собаки как раз обычно и портят все дело.
Хотя Натан и шел с кажущейся беззаботностью и возлагал большую надежду на свой маскарад, однако он всеми силами старался избежать опасности. Там, где только блестел в вигваме огонь, он прокрадывался с особенной осторожностью и каждого бодрствующего индейца избегал по возможности. И на самом деле у него было полное основание проявлять крайнюю осторожность. Деревня вовсе не была так лишена защитников, как ранее предполагал Натан. Воины Венонги не все последовали за своим предводителем для нападения на Кентукки, значительное число дикарей оставалось в своих вигвамах. По крайней мере, так заключил Натан из того, что он там и сям вблизи костров, у которых они пировали, натыкался на воинов, заснувших на том месте, где их обессиливал выпитый напиток. Натан тихо прокрадывался мимо спящих, прополз даже на четвереньках, чтобы как-нибудь не разбудить их, и благополучно добрался наконец до центра деревни. Несколько хижин из древесных стволов, превосходившие размерами и прочностью постройки все остальные хижины деревни, указывали на то, что это было место жительства вождей племени, или, может быть, тех белых, которых Натан заметил среди выступивших в поход дикарей. Квакер неслышно приблизился к одной из этих хижин, заглянул между стволами деревьев и сразу заметил, что здесь устроил себе жилище беглец из белых. Полдюжины детей, более светловолосых, чем индейцы, спали на шкурах вокруг огня, у которого сидя дремала индианка, вероятно, их мать.
Натан недолго задержался здесь. Мельком взглянув на эту сцену, он еще осторожнее, чем прежде, прокрался к другой, близко стоявшей хижине. Она была подобна другим, только добротнее построена, и кроме того, имела глиняную трубу, — преимущество, которого не было ни в одной из остальных хижин деревни. Густые, красноватые облака дыма поднимались из трубы. И здесь посмотрел Натан сквозь щель внутрь дома и увидел голые бревенчатые стены, проконопаченные мхом и промазанные глиной, несколько деревянных стульев грубой работы, такой же стол, постель из звериных шкур и несколько висевших по стенам военных и охотничьих принадлежностей. В хижине находились двое белых, сидевших при бледном свете свечи у догоравшего очага. Один из них, высокий, видный мужчина, с красной чалмой на голове, был одет в полотняные панталоны и рубашку.
Ему было около сорока лет, и лицо его могло бы считаться красивым, если бы дикие и необузданные страсти не оставили на нем своих следов. В другом человеке, не такого большого роста, как первый, Натан тотчас узнал отца Телии Доэ, которого он раньше, при нападении на развалины, видел в толпе индейцев. Вид этих двух мужчин пробудил в Натане любопытство, и он напрягал и зрение и слух, чтобы не пропустить ничего из происходящего в их хижине. Доэ имел вид мрачный, хмурый. Он сидел неподвижно и уставился взором на пламя в камине, не обращая внимания на своего товарища, который снял с головы красную чалму, бросил ее в сторону и прошептал на ухо отцу Телии несколько слов, которых Натан, несмотря на все свое старание, не смог расслышать. Он повторил свои слова несколько раз, но так как Доэ по-прежнему не обращал на них внимания, он потерял терпение и сказал, к радости Натана, громким голосом:
— Слушайте вы, Як, Аткинсон, Доэ, Шавгенав, гремучий змей, или как вам больше нравится! С ума вы что ли сошли или пьяны, что не слушаете меня? Проснитесь, черт подери, и скажите мне, по крайней мере, о чем вы мечтаете, если вам более нечего сказать мне!
— А вот, — отвечал тот гневно, схватив глиняную кружку и сделав из нее большой глоток, — если уж вы хотите непременно знать правду, я скажу вам, что я думал о молодом человеке, которому мы уготовили такую позорную смерть.
— Боже, что за чушь! Мы были в сражении, а побежденного ожидает жребий, который ему выпал!