Эдвин Хилл – На Диком Западе. Том 3 (страница 100)
— Мистер Марш, я был страшный дурак, — сказал Дэви. — Но я получил хороший урок. Вы себе не можете представить, как это было тяжело для меня.
— Хорошо, Дэви! Попробуйте. Для меня ясно, что вы оба очень торопливы, вспыльчивы и не склонны к уступкам. Впрочем, вся молодежь такова. Вы не приедете в Огден до понедельника?
— Нет, — сказал Дэви. — Я хотел бы сейчас полететь туда, но не могу: я нужен Крокеру. Здесь еще много кое-чего, что надо подчистить, подработать до дня церемонии.
Марш кивнул головой в знак согласия.
— Кстати, — позвал он Дэви, когда тот уже вышел из вагона, — вчера Мак-Оллистер из Нью-Йорка сделал предложение Мэри. Он терпеливо ждал ее решения.
Дэви закусил губу и весь вспыхнул.
— Но Мэри отказала ему, — сказал Марш после мучительной паузы. — Она мне призналась, что он слишком мягок для нее, слишком податлив и тих. Ей нравятся смелые и отважные молодые люди, и она вовсе не нуждается в усмирителе кошек!
Глава XXIX
Знаменательный час
Рассвет знаменательного дня соединения железных дорог, 10 мая 1869 года, был ясен и светел. На многочисленных домах городка Промонтори взвились флаги. Множество цветных палаток были разбиты по городку. Проходили оркестры музыки, встречая зарю радостными гимнами; по улицам расхаживала публика с громким и веселым смехом. Городок, приютившийся у подножья горного хребта, возвышавшегося на пять тысяч футов, в этот день представлял собою в некотором роде общенациональный центр: все взоры Америки были обращены на этот город, тысячи телеграфистов сидели за аппаратами в напряженном ожидании возможности разнести по всему миру известие об открытии дороги.
Специальная группа конструкторов на концах каждой дороги приготовляла и украшала все необходимое для предстоящей церемонии. Работники «Миста Клеки», как называли китайские рабочие мистера Крокера, тоже не ударили лицом в грязь: они нарядились в чисто вымытые блузы. А ирландцы Кеземента, чтобы похвастать, явились в рубашках малинового цвета с красными, зелеными, желтыми и синими значками. По обе стороны разрыва железных дорог, где должна была быть положена последняя соединительная пара рельс, соперники стояли тесной толпой, зубоскалили и перекидывались шутками. Ирландцы, десятники китайцев, принимали вызов и вступались за своих желтых товарищей. На всякую шутку или резкость с противной стороны они давали язвительный ответ.
С восходом солнца из Огдена потянулись сотни экипажей и всадников.
Все прибывающие немедленно присоединялись то к той, то к другой стороне железной дороги, оставляя промежуток между не соединенными рельсами свободным. Чем ближе подходил час начала церемонии, тем толпа становилась все более и более молчаливой, как бы охваченная каким-то торжественным благоговением в ожидании одного слова, которое потрясет всю Америку радостью. Только местами были слышны редкие разговоры, да китайцы несколько нарушали тишину, укладывая в промежуток и скрепляя рельсы с северной стороны, оставляя южную сторону свободной.
Позади собравшейся с той и другой стороны публики дымились и пыхтели новенькие начищенные и отполированные паровозы — Юпитер № 60 Центральной дороги и Роджерс № 113 Тихоокеанского Союза. Дэви, со страшно натянутыми нервами и сгорая от нетерпения, оперся о переднюю часть паровоза Юпитер и стоял, внимательно рассматривая пеструю толпу. Скоро он высмотрел в толпе то, что более всего жаждал видеть — лицо Мэри. Сердце его забилось, и глаза заблестели радостью. Она еще не видела его. Рядом с ней стоял изящный молодой человек в цилиндре и красиво сшитом костюме. Он наклонился к ней и, видимо, рассказывал ей что-то занимательное. Дэви хотел, чтобы она взглянула на него, и в то же время боялся того момента, когда глаза их встретятся. Что сделала бы она в этот момент? Он не мог себе этого представить и, не отрывая глаз, смотрел на это, наполовину прикрытое полями шляпы, милое личико. Он любовался ее красотой, ее нежной, полной грации фигурой. Его напряженный взгляд или внутренняя мольба заставили ее повернуть голову. Она посмотрела прямо перед собой. Сердце ее перестало биться, кровь бросилась в лицо и залила его краской. Она смутилась на несколько секунд и вдруг послала Дэви безмолвный взгляд, полный любви и прощения. Все ее лицо как-то засветилось, она подняла свою маленькую ручку и в знак приветствия помахала ею.
— Дэви! Вы принадлежите к нашей стороне, — крикнула она.
На его глазах выступили слезы. Он не стыдился их. Он не стал бы скрывать их от всего света, но он не мог говорить от волнения и только смотрел на нее, чувствуя себя точно в раю. Он шептал:
— Дорогая моя, подождите! Обязанность заставляет меня пока стоять здесь, до соединения рельсов. Мариам, милая, подождите!
Казалось, она поняла его. В ее кивке чувствовались любовь и вера. С этого момента оба они мало заботились о предстоящем историческом акте и, не отрываясь, смотрели друг на друга. Звуки голосов, шум толпы, речи ораторов, аплодисменты, стук молотков, забивающих последние костыли, — все это как-то неясно отдавалось в их ушах, которые слышали только один звук — звук их горячо бьющихся сердец.
Так они стояли до тех пор, пока генерал Додж не призвал публику к молчанию. Он представил ей министра Масачусетса и пожелал успехов дороге и ее строителям. Затем были уложены шпалы из красного дерева, перевитые лаврами; китайцы в синих блузах и с блестящими косами поднесли пару рельсов, ирландцы приняли рельсы на руки и уложили их на место. Справа и слева два телеграфиста склонились над аппаратами, держа на ключах руки, готовые к действию, чтобы моментально дать сигнал тысячам городов. Они услышали приказ:
— Когда последний костыль будет забит, мы скажем «Кончено!..» Следите за последним ударом молотка!
Телеграфисты протелеграфировали: «Все готово! Шапки долой!»
И все газеты Америки сейчас же приняли этот сигнал, и вся нация напряглась в ожидании.
Сильные руки поднесли драгоценные костыли: золотой от Калифорнии и серебряный от Невады. Аризона преподнесла костыль, сплавленный из золота, серебра и железа, а Айдахо и Монтана — из золота и серебра и молоток с серебряной головкой. Больше речей не было. Толпа стояла в напряжении.
— Теперь готово! — стучали аппараты, предупреждая всю страну. — Соединение сейчас начнется. Начало забивки костылей будет отмечено тремя точками.
Костыли были вложены в отверстия и забиты представителями штатов. Доктор Дюрант забил золотой костыль, который символизировал завершение постройки, а президенту Стэнфорду выпала честь забить последний костыль. Он в волнении взял молот, чувствуя, что в эту минуту на него смотрят не только тысячная толпа собравшихся, но миллионы американцев. Он ударил молотом и промахнулся, ударив по шпале. Но телеграфные аппараты уже защелкали:
— Точка, точка, точка.
Президенту Северо-Американских Штатов Гранту в Белом Доме и всей нации простучали:
— Кончено!
В Сан-Франциско зазвонили колокола и двести двадцать пушек фортов возвестили о долгожданном окончании строительства. Торжествовали в Сакраменто, грохотали пушки в Омахе.
В то время, когда паровозы Юпитер и Роджерс огласили окрестности своими торжествующими свистками, когда публика шумела около шампанского, когда играла музыка, работали фотографы, и Стенфорд с Дюрантом, сложив на груди руки, стояли у соединения рельсов, — в это время Дэви с распростертыми объятиями бросился к Мэри… Ее красивый зонтик выпал у нее из рук и был смят толпой. Она обвила шею Дэви руками, их губы встретились и слились в сладком поцелуе. Дэви страстно прижал ее к себе и с замиранием сердца прислушивался, как бьется ее сердце у его груди. В этот момент как дым рассеялись вся прошлая досада, вся горечь, все тяжелые воспоминания. Они стояли среди толпы как первые люди, не испытывая ни стыда, ни стеснения, просто и откровенно упиваясь, как дети, долгожданным счастьем.
Мэри первая очнулась от охватившего ее экстаза и нежно освободилась из объятий Дэви. Она оперлась на его руку и не отрывала своих глаз от любимого человека.
Дрожащим от волнения голосом он шептал:
— Моя милая, любимая, дорогая! Моя прекрасная девушка!.. Я не верю себе… Я был так глуп… Я был жесток, груб и вел себя как зверь. Я ушел, не сказав тебе ни слова. И ты простила меня! Ты все забыла? О, дорогая, скажи мне еще раз: простила ли ты?
— Дорогой мой мальчик, и прощать-то нечего! — ласково отвечала она. — Я ничего не понимала. Ты испугал меня и оскорбил. И мне казалось, что у тебя не было серьезной любви. Но я ошиблась. Я знаю это. Гордость, Дэви, проклятая гордость поставила нас обоих в такое тяжелое положение. Но в будущем мы должны следить за собой. Дорогой мой, и я ведь не ангел!
Тут подошли Марш, Дюрант и генерал Додж. Влюбленные отошли друг от друга. Лицо Мэри горело, озаренное какой-то особенной красотой, радостью чистой любви. Подошедшие поняли, в чем тут дело. Но они, конечно, не могли оценить тот восторг, который светился на лицах влюбленных.
— Поразительно! — вдруг воскликнула Мэри. — Дэви, да ведь это то, о чем вы всю жизнь мечтали! То, чего так хотел ваш отец! Это точно дар неба! Я ни за кого не вышла бы замуж, как только за железнодорожника!