Эдвард Уайт – 13 друзей Лавкрафта (страница 2)

Упоминание Этчемом имени Стоуна воскресило в нашей памяти бурную летопись его жизни: его удивительных родителей и их драматичную смерть, его блестящую учебу в колледже и слухи о миллионном состоянии, открывавшем многообещающие перспективы для молодого человека; широко распространившуюся дурную молву, едва не опорочившую его имя; романтический побег с блистательной писательницей, сделавшей имя в весьма раннем возрасте, – красота и обольстительность юного дарования воспевались повсеместно… За всем этим последовал громкий скандал из-за нарушения ею предыдущего брачного договора, приведший к неожиданной ссоре молодоженов и разводу; далее тянулась череда широко разрекламированных заявлений разведенной дамы об очередном замужестве, но – о, женщины! – все завершилось тем, что молодые снова сошлись, немного пожили вместе, вновь разругались в пух и прах… Стоун, не выдержав всех этих треволнений, спешно бежал из родной Англии, и вот он здесь – под пологом лесов Черного континента. Воспоминания о перипетиях жизни Стоуна обрушились на меня подобно шквалу; мне показалось, что и бесстрастный Ван Ритен на сей раз не остался безучастным к судьбе путешественника, так что некоторое время мы просидели безмолвно, в полном молчании.

– Где Вернер? – спросил он затем.

– Мертв, – сказал Этчем. – Он умер еще до того, как я присоединился к Стоуну.

– Вы были со Стоуном выше Луэбо?

– Нет, – был ответ, – я встретился с ним у водопадов Стэнли.

– Кто еще с ним? – уточнил Ван Ритен.

– Только его занзибарские слуги и носильщики, – сказал Этчем.

– Какие именно носильщики? – допытывался Ван Ритен.

– Мангбатту, – просто ответил Этчем.

Это заявление весьма впечатлило и меня, и моего компаньона, ибо лишь подтверждало репутацию Стоуна как выдающегося лидера. На то время никто не мог заручиться помощью мангбатту за пределами их земель, тем более – удержать их подле себя в долгих и трудных экспедициях.

– Долго вы гостили у мангбатту? – спросил Ван Ритен.

– Пару недель, – сказал Этчем. – Они заинтересовали Стоуна, он даже составил весьма подробный словарь их языка и выражений. У него там появилась теория, что мангбатту являются племенным ответвлением балунда. Ей Стоун нашел немало подтверждений в их обычаях…

– Чем вы питались?

– В основном дичью.

– Как долго Стоун прикован к постели? – спросил затем Ван Ритен.

– Более месяца.

– И вы охотились для всего лагеря? – воскликнул Ван Ритен.

На лице Этчема, ободранном и обгоревшем на солнце, выступил румянец.

– Пару раз я промахнулся и упустил легкую добычу, – с сожалением признал он. – Я и сам плох.

– Что случилось с вашим командиром? – осведомился Ван Ритен.

– У него что-то вроде пиодермии, – ответил Этчем.

– Пара-тройка гнойников – дело для здешних широт привычное, – заметил Ван Ритен.

– Это не просто гнойники, – объяснил Этчем. – И их не пара-тройка. Они появляются на нем во множестве, иногда по пять за раз. Будь это карбункулы[2], командир бы уже давно умер. В чем-то они не столь опасны, а в чем-то – намного хуже.

– Что вы имеете в виду? – спросил недоверчиво Ван Ритен.

– Ну… – Этчем явно медлил с ответом. – Кажется, они не раздуваются так же глубоко и широко, как карбункулы, а кроме того, не так болезненны и не вызывают жара. Но вместе с тем они как будто часть странной болезни, влияющей на рассудок. Первый такой гнойник командир еще позволил мне перевязать, но остальные тщательно скрыл – и от меня, и от остальных. Когда они раздуваются, он удаляется в свою палатку и не дозволяет мне ни сменить ему повязки, ни вообще находиться рядом.

– Повязок у вас достаточно? – уточнил Ван Ритен.

– Есть немного, – неуверенно проговорил Этчем. – Но он их не использует – стирает старые и накладывает сызнова.

– Как же он лечит нарывы?

– Он срезает их – полностью, под корень – своей бритвой.

– Что? – вскричал Ван Ритен.

Этчем не ответил, лишь спокойно смотрел ему в глаза.

– Прошу прощения, – поспешно сказал Ван Ритен. – Вы меня весьма удивили. Это не могут быть гнойные карбункулы. Он бы уже давно умер от заражения крови.

– Кажется, я уже говорил, что это не карбункулы, – промолвил Этчем.

– Но он явно спятил! – воскликнул Ван Ритен.

– Именно так, – согласился Этчем. – Я не могу ни вразумить его, ни сладить с ним.

– Сколько гнойников он «вылечил» таким образом? – с издевкой спросил Ван Ритен.

– Насколько мне известно, два, – прямолинейно ответил Этчем.

– Два? – переспросил Ван Ритен.

Этчем снова покраснел.

– Я видел его, – признался он, – сквозь прореху в стене хижины. Чувствовал, что должен присмотреть за ним… как за невменяемым.

– Да уж вряд ли он вменяем, – согласился Ван Ритен. – И вы дважды видели, как он это делает?

– Я предполагаю, – сказал Этчем, – что он сделал то же самое и с остальными.

– Как много у него их было?..

– Очень много.

– Он ест?

– Как волк, – сказал Этчем. – Ест за двоих носильщиков.

– Передвигаться может?

– Ползает и стонет.

– А жар слабый, вы говорите…

– Достаточный и частый.

– Он бредил?

– Лишь дважды, – ответил Этчем, – когда открылась первая язва и еще раз – позднее. Стоун тогда никому не разрешал приближаться. Но мы слышали, как он говорил и говорил без остановки. Это очень пугало местных.

– В бреду он говорил на их тарабарщине? – спросил Ван Ритен.

– Нет, – сказал Этчем, – но говор был похожий. Хамед-Бургаш сказал, что он говорил на языке балунда. Я его плохо знаю. Языки даются мне нелегко. За неделю Стоун освоил язык мангбатту на том уровне, для какого мне потребовался бы год. Но, кажется, я слышал слова, похожие на мангбатту. В любом случае носильщики мангбатту были напуганы.

– Напуганы? – переспросил Ван Ритен.

– Так же, как и занзибарцы, даже Хамед-Бургаш, и я сам, – сказал Этчем, – но только по другой причине. Видите ли… командир говорил двумя голосами.

– Двумя голосами, – повторил Ван Ритен.

– Да. – Этчем разволновался еще сильнее. – Двумя голосами, будто это был разговор. Один голос принадлежал ему, а другой – тихий, тонкий и блеющий, какого я никогда раньше не слышал. Кажется, я разобрал некоторые слова, произнесенные низким голосом, вроде известных мне слов мангбатту – недру, метабаба и недо, что значит «голова», «плечо» и «бедро», а также, возможно, кудра и некере – «говорить» и «свисток». А в речи визгливого голоса проскочили матомипа, ангунзи и камомами – «убить», «смерть» и «ненависть». Хамед-Бургаш сказал, что тоже их слышал. Он лучше знает язык мангбатту.

– Что сказали носильщики? – спросил Ван Ритен.

– Они сказали: «Лукунду», – ответил Этчем. – Сам я не знал этого слова. Хамед-Бургаш сказал, что на языке мангбатту это значит «леопард».

– На языке мангбатту это «колдовство», – поправил Ван Ритен.

– Неудивительно, что они так думают, – сказал Этчем. – Того дуэта из голосов, как по мне, вполне довольно, чтобы любой поверил в черную магию.

– Один голос отвечал второму? – как бы между прочим уточнил Ван Ритен.

Загорелое лицо Этчема вмиг сделалось серым.

– Иногда говорили оба сразу, – прохрипел он.