Эдвард Т – Я, мой соул и все-все-все (страница 9)

А те, кто оттуда возвращается, уже никогда не смогут жить, как прежде. Как до войны. Их души искалечены тем, что они пережили, увидели, вынуждены были делать, чтобы выжить, выполнить приказ.

Наверное, без войны человечество не может существовать. Просто потому, что все мы очень разные. И всегда одному нужно много больше, чем другому. И этот один готов идти по головам других, не останавливаясь ни перед какими жертвами, особенно – принося в жертву других. Чтобы получить то, что ему так нужно. Что, как он считает, принадлежит ему по праву. Просто – «потому что!»

А если он облечен властью? И связанными с ней возможностями? А если он еще и одержим идеей? И так понимает свой долг перед Историей? Тогда он, не задумываясь, отправит на бойню целые народы.

К сожалению, вечный мир – несбыточная мечта человечества. Тем более, что это самое человечество никогда не сможет договориться о том, каким этот мир должен быть.

Но так необратимо меняет людей и их судьбы война… Так много боли она несет с собой… И так малому научаются люди, так бесполезно они гибнут… А ведь каждый из них – целая вселенная…

Эффект толпы. Когда в одном месте собираются очень много людей и они одновременно подвергаются быстро возникающему и развивающемуся травмирующему (как позитивному, так и негативному) воздействию, которое вызывает резонанс низших, животных энергетических полей, особенно, если они были к этому моменту подготовлены одинаковым воздействием (например – пропагандой) длительное время, то теряется связь с каждой конкретной душой, и животное в человеке получает абсолютный контроль. Возникает массовый инстинкт, образуется стадо, которое никем не контролируется и одержимо инстинктом выживания и, как его продолжением, инстинктом разрушения и уничтожения. Или контролируется кем-то извне и направляется в нужное русло. Каждый конкретный человек перестает существовать в этом едином напуганном и неистовствующем в ужасе или ненависти животном. Зачастую, если люди приходят в себя после этого состояния, они не могут ничего вспомнить, не могут принять и допустить, что они могли участвовать в том, что произошло, не могут признать своей личной ответственности за то, что делали в этом состоянии. Именно потому, что связь с их духовной составляющей, их личностью, отсутствовала полностью или в значительной мере.

Идеология. Имеет ту же природу, но объединение и обезличивание масс людей происходит на уровне энергоинформационного поля. Людям навязывают чуждый опыт или \и идеи, прерывая их связь с собственной личностью и собственным опытом, обесценивая их. Особенно – с Совестью как внутренним регулятором и контролером, заложенным в людей Создателем. Идеолог «снимает ответственность» с каждого отдельного человека и «принимает ее на себя». Помните, один неудачливый художник для достижения мирового господства говорил своим солдатам и всей своей нации: «Я освобождаю вас от химеры совести…»? Таким образом, идеолог подменяет собой Создателя и безраздельно управляет массой людей. Идеология – то, что может сделать необходимым «эффект Вавилонской башни» для активного противодействия обезличиванию и восстановления контакта с личностью.

Критическое мышление. Это способность сохранять связь со своей собственной личностью и соотносить картину мира со своей совестью. Разрушение\отключение критического мышления – важнейшая цель любых идеологов. А также любых тоталитарных режимов и сект.

Вера. Неосознаваемый контакт с Истиной (verum – истина (лат.)). Не путать с религией как системой управления верой через ритуалы и церковью как институтом, администрирующим управление верой через религию и использующим ее для интересов власти и обогащения своего административного аппарата. Также не путать с культом личности.

Верить – поверять Истиной, сравнивать с Истиной, соотносить с Истиной.

В моей школе было много прекрасных учителей. С многими из них связаны разные истории, веселые и не очень. Но здесь я вспоминаю только тех, кто сыграл в моей жизни важную роль. А потому врезался в мою память и мое сердце, оставшись там навсегда.

Когда я поступил в самый первый класс моей, ставшей навсегда любимой, физико-математической школы имени А. С. Пушкина (ну, не удивительно ли такое сочетание?), моим первым учителем стала Анна Ивановна Попова. Вспоминаю ее как женщину строгую, требовательную, иногда даже жесткую. Внешне – такую можно встретить в русской деревне – среднего телосложения, невысокая, энергичная. Лицо – как на старых русских иконах. Глаза внимательные, спокойные. Голос чуть сипловат, но довольно мелодичный.

Не могу сказать, что мы тогда сильно любили ее. После воспитателей детсада она была непривычно строга, да и научить нас ей надо было очень многому за то короткое время, которое называется «Начальная школа». Поэтому времени на сантименты у нее было не особо много. Но уверен, многие из моих одноклассников той поры смогут припомнить, как она нам улыбалась. И вряд ли кто-то из нас мог бы вспомнить о ней что-то неприятное.

Вы ведь знаете, что такое учитель начальных классов? Это мастер на все руки, который знает, умеет все на свете, и может всему на свете научить. И все свое время отдает своим ученикам, салагам-первоклашкам и второклашкам, пока не передаст их дальше по команде. И Анна Ивановна была именно такой.

Однажды мой папа, начальник цеха на оборонном предприятии, безусловный авторитет в своем огромном заводском коллективе, орденоносец, с ней серьезно поспорил на какие-то там школьные темы. Видимо, очень серьезно. После этого он сказал об Анне Ивановне недовольно, но уважительно: «Ну, железная баба». И хотя каждый из них, очевидно, остался при своем мнении, такая оценка из уст моего папы звучала очень серьезно. Далеко не каждый мог заслужить ее. А в отношении Анны Ивановны ко мне с того дня ровным счетом ничего не изменилось.

Когда, будучи уже врачом, я случайно встретил ее в коридоре больницы, я сразу ее узнал. И, поздоровавшись, с внутренним трепетом спросил: «Анна Ивановна, вы меня помните?»

Она улыбнулась чуть смущенно и ответила: «Фамилию не помню, Эдик». У меня какой-то теплый комок подкатил к горлу. Думаю, тогда ей было уже за семьдесят…

Мы с моим Серегой Якимовым с первого класса были неразлучны, как братья. Ну, и конечно же, вместе зависали после уроков по самым разнообразным делам, которых у салаг из начальных классов может быть очень много.

Однажды, после уроков, когда мы как раз куда-то собирались по таким делам, наша Анна Ивановна попросила помочь старшей пионервожатой школы Любе.

Недоумевая, мы отправились в указанный кабинет и были встречены молодой симпатичной девушкой в красном пионерском галстуке, повязанном поверх нарядной белой рубашки.

Так мы познакомились.

Оказалось, что надо было помочь с изготовлением стенгазеты.

Не помню, что мы там с Серегой накалякали. Мы были отчаянно храбры, но оформители из нас тогда были – обнять и плакать. Мы пыхтели, старательно чего-то там ваяли, чертили и малевали. А Люба, видимо вспомнив, что мы давно не ели, сказала:

«Ребята, моя мама испекла пирожки с черемухой. Хотите?» Не знаю, как Серега, а я черемуху до этого момента пробовал только с ветки и не всегда спелую. Но животы наши уже пели свою жалобную бурливую песню, и мы оба, не сговариваясь, ответили утвердительно.

Люба ненадолго вышла. И вернулась с пирожками. Это были мои первые в жизни пирожки с черемухой. Мелко нарубленная ягода в начинке румяных ароматных пирожков хрустела на наших зубах, и это было волшебно.

Это были самые вкусные пирожки с черемухой в моей жизни.

Прошло много лет. Люба окончила пединститут и вернулась в нашу с ней родную школу уже Любовью Васильевной, учителем начальных классов. Уверен, она стала замечательным учителем.

В то время директором нашей математически – поэтической школы была Зинаида Сергеевна Лурье. Это была совершенно удивительная женщина. Представьте себе очень невысокую (про другого человека такого роста смело можно было сказать – коротышка) еврейку в годах, с довольно-таки национальным носом, какой-то необычной прической в виде нависающей надо лбом начесанной челки и копной волос, сдвинутой почти на затылок, подобранной фигурой, чуть поданной вперед , передвигающуюся очень энергично на чуть кривоватых ножках, с голосом тоже энергичным, высоким, сипловатым, даже, как будто, чуть ломким в самых своих высоких регистрах. Вообще не эталон женской красоты. Пока вы не увидели ее улыбку.

Это было что-то совершенно изумительное. Она сразу вся преображалась. Ее глаза начинали испускать какие-то теплые лучики и смотрели очень внимательно и участливо. Улыбка у нее была такая, как будто она – твоя любящая бабушка, к которой ты приехал в гости, и сейчас будет чай с твоим любимым вареньем. И голос ее становился таким ласковым…

Ее уважали абсолютно все, кого я знал в школе. А самые отпетые хулиганы уважали и побаивались. Потому что, когда она говорила с ними, она становилась как туго натянутая струна, и ее голос звенел так, что и не захочешь – съежишься. И исходили от нее такие уверенность и сила, которые вызывали уважение у любого, кто общался с ней.

Сколько я помню Зинаиду Сергеевну, в ней всегда ощущалось огромное, не вмещавшееся в ее миниатюрный рост, человеческое достоинство. Ее невозможно было не уважать.