Эдвард Сент-Обин – Патрик Мелроуз. Книга 2 (страница 29)
Салли решила приехать к ним в Лондон и заявила:
– Это даже здорово. Со стороны казалось, что вы сидите в красивой банке, из которой высосали весь воздух. Вылезайте оттуда скорей, пока не взорвались.
– Она за нас рада, – сообщила Мэри сыну.
– Ну надо же, – сказал Роберт. – Пусть она тоже лишится дома – вот мы за нее порадуемся!
Вернувшись из дома престарелых, Патрик молча положил клочок бумаги на крышку чемодана, который Мэри тщетно пыталась закрыть, и сел на стул возле двери. Она взяла бумагу и увидела, что это очередная карандашная записка-призрак от Элинор.
Она отдала записку Роберту.
– Даже не скажу, от какого предложения я получил больше удовольствия, – сказал Патрик. – Жалких крох ее капитала, не спущенного на шаманские нужды, едва хватит на год жизни в Кенсингтоне. А потом, если ей достанет вульгарности остаться в живых, угадай, кто будет поддерживать ее растительное существование в Королевском боро?
– Мне нравится этот знак вопроса, – сказала Мэри.
– Истинный гений Элинор состоит в том, чтобы мастерски схлестывать наши эмоциональные и моральные порывы. Вновь и вновь она заставляет меня ненавидеть себя за стремление поступать правильно, обращая мою добродетель в лучшее наказание за добродетель.
– Мне кажется, мы должны уберечь ее от этого кошмара. Пусть не знает, что Шеймусу нужны были только ее деньги.
– С чего бы? – спросил Роберт. – Поделом ей!
– Слушайте, – сказал Патрик, – сегодня я видел ее ужас. Ужас, что умирать придется в одиночестве. Ужас, что семья от нее отвернется, как отвернулся Шеймус. Ужас, что она все просрала, что полжизни лунатиком шла по следам собственной матери. Ужас, что ее убеждения оказались бессильны перед лицом истинного страдания. Один сплошной ужас! Если мы выполним ее просьбу, вероятно, она наконец плюнет на меценатство и вернется в семью. Пусть ни то ни другое давно не работает, смена обстановки может принести ей каплю радости перед окончательным возвращением в ад.
Все замолчали.
– Будем надеяться, что не в ад, а в чистилище, – сказала Мэри.
– Я в этом не разбираюсь, – сказал Патрик, – но если чистилищем называют место, где страдания делают тебя скорее лучше, чем хуже, то оно ей не светит.
– Может, хотя бы нам светит.
– Я не понял, – вмешался Роберт. – Бабушка будет жить у нас?
– Не в квартире, – пояснила Мэри. – В доме для престарелых.
– А платить за него должны мы?
– Пока нет.
– Но ведь тогда получается, что Шеймус одержал полную победу! Ему достался дом, а нам – калека.
– Она не калека, а инвалид, – поправила его Мэри.
– Ой, ну извини, – сказал Роберт. – Разница просто огромная. Выходит, нам повезло! – Он заговорил голосом телеведущего: – Сегодня наши победители – семья Мелроуз из Лондона! Именно они заберут домой наш замечательный первый приз. Этот милейший
– Потрясающе, – сказала Мэри. – Где ты это взял?
– Полагаю, Шеймус еще не в курсе, – сказал Патрик. – Она заставила меня прочесть вслух открытку, в которой он обещает навестить ее сразу после нашего отъезда. То есть он до сих пор ее не навестил.
– А это могло бы повлиять на ее решение?
– Вряд ли, – ответил Патрик. – Протягивая мне открытку, она улыбалась.
– Натянуто или радостно?
– Радостно.
– Значит, все хуже, чем мы думали, – заключила Мэри. – Элинор не просто сбегает от правды об истинных мотивах Шеймуса, она опять жертвует собой! Единственное, что она может подарить ему помимо дома, – это собственное отсутствие. Ее любовь беззаветна и безоговорочна. Такие чувства женщины обычно испытывают к своим детям, если вообще на них способны. Но Элинор решила принести в жертву и детей.
– Христианскими ценностями разит за версту, – заметил Патрик. – Быть полезной и одновременно засвидетельствовать свою полную никчемность – все во имя уязвленной гордыни. Если она останется здесь, то вынуждена будет обратить внимание на предательство Шеймуса; если уедет – в лужу сядем мы. Никак не могу смириться с ее упертостью. Все-таки Божья воля делает из людей форменных ослов!
– Она не способна ни говорить, ни двигаться, – сказала Мэри, – но какую имеет власть!
– Да уж… Вся эта пустая болтовня, в которой проходит человеческая жизнь, не сравнится с криками и стонами ее начала и конца. Просто безумие какое-то: нами командует то один бессловесный тиран, то другой!
– Но ведь в следующем году мы поедем в отпуск? – спросил Роберт.
– Можем поехать куда угодно, – ответил Патрик. – Отныне мы больше не пленники провансальской безупречности! Мы спрыгнули с открытки и отправляемся в путь-дорогу. – Он сел на кровать рядом с Робертом. – Богота! Блэкпул! Руанда! Дай волю своему воображению! Представь мимолетное аляскинское лето в дремучей тундре. А как хорошо в это время года на Огненной Земле! Таких пляжей, как там, нигде больше нет, а что за уморительные создания эти пухленькие морские львы! Хватит с нас предсказуемых благ Средиземного моря с его водяными велосипедами и
– Ненавижу устриц, – сказал Роберт.
– Точно, извини. Промашка вышла.
– Куда поедем? – спросила Мэри сына. – Выбирай. Назови любое место.
– В Америку. Хочу в Америку.
– Почему бы и нет? – сказал Патрик. – Все европейцы в изгнании туда едут, это традиция.
– Мы не в изгнании, – возразила Мэри. – Мы наконец-то свободны.
Август 2003 года
13
Интересно, Америка окажется такой, какой он ее представлял? Роберта – да и весь остальной мир – с рождения заваливали картинками американского образа жизни. Быть может, там все уже представили за него и он вообще ничего не увидит?
Первым делом – еще в самолете, пока они стояли в Хитроу, – Роберта одолело ощущение истерической мягкости. В проходе торчала рыжеволосая тетка, у которой колени прогибались под весом собственного тела.
– Мне туда никак… Мне туда никак… – охала она. – Линда заставляет меня сесть к окну, но я же там не помещусь!
– Линда, а ну сама полезай! – буркнул громадный отец семейства.
– Пап! – прошипела Линда, чьи размеры говорили сами за себя.
Роберт уже не раз видел подобное в туристических местах Лондона – особую разновидность нежного американского ожирения. Не заработанный тяжелым трудом жирок гурмана и не джаггернаутова кряжистость дальнобойщика, но волнующиеся желеобразные складки, которыми эти люди решили защититься от угроз окружающего мира, как подушками безопасности. Вдруг автобусом завладеет психопат, который забыл купить орешки? Лучше подкрепиться ими прямо сейчас. А если, не дай бог, случится теракт? Неприятно будет, помимо прочего, страдать еще и от голода!
В конце концов Подушки Безопасности запихнулись в сиденья. Роберт в жизни не видел таких расплывчатых черт лица, словно бы едва намеченных где-то в верхней части бесформенных тел. Даже относительно бугристое лицо папаши казалось оплывшим огарком свечи. Вжимаясь в сиденье, миссис Подушка обернулась к длинной очереди пассажиров: из ее карих глаз струился коричневатый дым усталости.
– Простите за неудобство и спасибо за терпение, – простонала она.
– Как мило с ее стороны благодарить нас за то, чего мы ей не дали, – пробормотал папа Роберта. – Может, следует поблагодарить ее за проворство?
Мама посмотрела на него с укором. Выяснилось, что их места – прямо за подушечным семейством.
– Во время взлета и посадки подлокотники должны быть опущены, – предупредил Линду отец.
– Да мы с мамой уже срослись попами, – хихикнула Линда.
Роберт глянул в щелку между сиденьями. Как же они опустят подлокотники?!
После встречи с Подушками Роберт все вокруг воспринимал через призму мягкости. Даже острота черт некоторых людей, встреченных тем теплым податливым днем, когда они прилетели в Америку, среди усыпанных флагами тектонических разломов Среднего Манхэттена, казалась ожесточившейся мягкостью обманутых детей, которым родители велели быть готовыми ко всему. Для тех, кто был согласен на утешение, найти еду не составляло труда: тут и там стояли лотки с бубликами и орешками, тележки с мороженым, автоматы с разнообразными вкусняшками. Роберта так и подмывало перенять менталитет этого пасущегося скота – не простого, а индустриализованного, которому ждать еды было не нужно, да и нельзя.
В «Оук-баре» Роберт увидел у сигарного шкафчика целый ряд бледных и губчатых мужчин, похожих на грибы с толстыми ножками защитного цвета. Казалось, они изображают взрослых, у них такая игра. Они хихикали и перешептывались, как нашкодившие дети, которых вот-вот выведут на чистую воду, заставят вытащить подушки из-под рубашек пастельных оттенков и снять резиновые лысины. Глядя на них, Роберт чувствовал себя очень взрослым. За соседним столиком сидела старуха, которая облепила напудренными губами край коктейльного бокала и умело втянула в рот розовую жидкость. Она была похожа на верблюда, прячущего зубные скобки. В черной глянцевой миске на окне Роберт видел отражения входящих и выходящих людей, подъезжающих и отъезжающих желтых такси, больших каретных колес, которые сперва увеличивались, а затем уменьшались до размеров часовых шестеренок и исчезали.