Эдвард Сент-Обин – Патрик Мелроуз. Книга 1 (страница 52)
— И будут в чем-то правы, — ответил Патрик. — Но мне правда пора.
— Так точно, сэр, — сказал портье, все еще взвинченный. — Подойду к вам на первом этаже.
Он заспешил к служебному лифту. Как ни пытайся жить на краю, думал Патрик, входя в другой лифт, тебе все равно не угнаться за людьми, верящими тому, что говорит им телевизор.
Счет на две тысячи сто пятьдесят три доллара оказался даже больше, чем Патрик рассчитывал, и это принесло ему тайное удовольствие. Расходовать капитал — еще один способ истончить свою материальность, стать таким же пустым и тонким, каким он себя чувствовал, облегчить бремя незаслуженного богатства и совершить акт символического самоубийства, пока настоящее все еще его страшит. Кроме того, Патрик лелеял и противоположную фантазию: может быть, оставшись на мели, он обретет некую яркую цель, рожденную из необходимости зарабатывать на жизнь. Помимо гостиничного счета он потратил две — две с половиной тысячи на такси, наркотики и рестораны, плюс шесть тысяч на авиаперелет. В сумме получалось больше десяти тысяч долларов, и это еще не считая похоронных расходов. Патрик чувствовал себя победителем телевикторины. Как было бы досадно, потрать он всего восемь с половиной или девять тысяч долларов. Десять тысяч за два дня. Никто не скажет, будто он не умеет развлекаться. Патрик бросил на стойку карту «Американ экспресс», не удосужившись проверить счет.
— И кстати, — зевнул он, — я подпишу квитанцию, но не могли бы вы оставить итог открытым? В номере осталась моя подруга. Может быть, она захочет позавтракать, я даже уверен, что захочет. Пусть заказывает что угодно, — великодушно добавил он.
— О… кей. — Девушка за стойкой не могла решить, затрагивать ли вопрос проживания второго постояльца. — Она ведь освободит номер к двенадцати часам?
— Да, наверное. Понимаете, она работает, — сказал Патрик таким тоном, будто это что-то исключительное. Он подписал квитанцию.
— Я отправлю копию итогового счета на ваш домашний адрес.
— О, не затрудняйте себя. — Патрик снова зевнул, заметил рядом портье с чемоданом и улыбнулся: — Реки крови, а?
Портье глянул на него с подобострастным непониманием. Может, Патрику все это померещилось? Наверное, действительно надо поспать.
— Надеюсь, вам у нас понравилось, — сказала девушка, протягивая ему копию счета в конверте.
— Понравилось — не то слово, — ответил Патрик с самой обворожительной улыбкой. — Я в полном восторге. — Он отмахнулся от счета и тут же воскликнул: — Я кое-что забыл в номере. — Он повернулся к портье. — Не могли бы вы принести мне ящичек, который стоит на телевизоре? Желательно вместе с бумажным пакетом.
Как мог он забыть ящичек? Нет надобности обращаться в Вену за толкованием. Что бы они делали в Корнуолле, в угрюмом устье реки, где отец просил развеять его прах? Пришлось бы за взятку добывать пепел в местном крематории.
Портье вернулся через десять минут. Патрик затушил сигарету и взял пакет. Они вместе с портье двинулись к вращающейся двери.
— Молодая особа спросила, куда вы ушли, — сказал портье.
— И что вы ответили?
— Что вы едете в аэропорт.
— А что она сказала?
— Мне не хотелось бы повторять, сэр, — почтительно ответил портье.
Ну вот и все, подумал Патрик, выходя через вращающуюся дверь. Вырубить, сжечь, жить дальше. В пульсирующий свет, под более просторное бледное небо, со зрачками, высверленными, как у римских статуй.
На другой стороне улицы стоял мужчина с ампутированной у запястья левой рукой, на культе было покраснение там, где кость выдавалась сильнее всего. Четырехдневная щетина, мрачное лицо, желтые очки, горький изгиб губ, грязные волосы, забрызганный плащ. Культя непроизвольно подергивалась. Курильщик. Ненавистник жизни.
Впрочем, была и существенная разница. Патрик сунул купюры девушке и портье. Таксист открыл дверцу. Патрик залез в машину, распластался на черном кожаном сиденье и притворился спящим.
Робкая надежда
Посвящается
моей матери и моей сестре
Когда Патрик проснулся, он помнил, что ему снился сон, только вот о чем? С хорошо знакомым саднящим чувством он пытался восстановить то, что миг назад ускользнуло за грань сознания, оставив пустоту характерной формы. Так, если на улице вихрем кружатся старые газеты, значит здесь недавно промчалась машина.
Туманные обрывки сна, действие которого как будто происходило на берегу озера, мешались с постановкой «Меры за меру»{109}, которую Патрик накануне смотрел с Джонни Холлом. В качестве антуража режиссер избрал автобусный парк, но даже это не смягчило шока от того, сколько раз за один вечер повторили слово «милосердие»{110}.
«Возможно, корень всех моих бед в неправильной лексике», — подумал Патрик. Искра воодушевления помогла ему откинуть одеяло и поразмыслить о подъеме. Он вращался в кругу, где слово «благотворительность», точно красавица с ревнивым мужем на хвосте, неизменно сопровождалось словами «обед», «комитет» или «бал». На «сочувствие» ни у кого нет времени, а «снисходительность» (обязательно «недопустимая») часто фигурирует в сетованиях на короткие сроки заключения. Впрочем, Патрик знал, что его проблемы куда серьезнее.
Его истощила хроническая потребность быть сразу в двух местах: в своем теле и вне его, на кровати и на карнизе для штор, в шприце и в вене; один глаз под повязкой, а другой глазеет на повязку; стремиться к забытью, чтобы отринуть роль наблюдателя, а затем поневоле наблюдать, как забытье подступает, и придавать тьме форму; чураться любых усилий, но подрывать безволие неугомонностью; любить каламбуры, но не терпеть вируса двусмысленности; стремиться всегда дробить предложения пополам, нанизывая на ограничительное «но» и в то же время желая расправить свернутый, как у геккона, язык и с непоколебимой уверенностью поймать далекую муху; пытаться избегнуть саморазрушительной иронии и говорить откровенно, будучи неспособным вложить во фразу что-либо, кроме иронии.
«Не говоря уже о том, что сегодня вечером хочется быть сразу в двух местах, — думал Патрик, спуская ноги с кровати. — На вечеринке у Бриджит и не на вечеринке у Бриджит». А ужинать с людьми по фамилии Боссингтон-Лейн не хотелось категорически. Сейчас он позвонит Джонни и договорится поужинать с ним наедине. Патрик набрал номер, но тут же отсоединился, решив перезвонить после того, как заварит чай. Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова. Это Николас Пратт спешил отчитать его за неотвеченное приглашение в Читли.
— За приглашение на сегодняшний блистательный раут благодари не меня. Я твоему дорогому отцу обещал, что помогу тебе влиться в поток светской жизни.
— Я тону в этом потоке, — отозвался Патрик. — Да и приглашение в Читли вы застолбили, еще когда мне было пять и вы привезли Бриджит в Лакост. Даже тогда было ясно: в высший свет она пробьется всенепременно.
— Ты вел себя слишком отвратительно, чтоб заметить нечто столь важное, — парировал Николас. — Помню, однажды на Виктория-роуд ты сильно пнул меня в голень. Я хромал по коридору и прятал невыносимую боль, чтобы не расстраивать твою дражайшую матушку. Кстати, как она? В последнее время ее совсем не видно.
— Удивительно, правда? Она уверена, что в жизни есть вещи интереснее раутов.
— Она всегда казалась мне странноватой, — резонно заметил Николас.
— Насколько мне известно, матушка сопровождает партию из десяти тысяч шприцов в Польшу. Люди считают ее героиней, а вот я считаю, что добрые дела должны начинаться дома. Зачем ехать в Польшу, если шприцы можно привезти мне на квартиру? — спросил Патрик.
— Я думал, это уже позади, — проговорил Николас.
— Не то позади, не то впереди. Здесь, в «серой зоне», не определишь.
— Для тридцатилетнего ты выражаешься чересчур пафосно.
— Видите ли, — вздохнув, начал Патрик, — я отказался от всего, не получив взамен ничего.
— Для начала ты мог бы поехать с моей дочерью в Читли.
— Боюсь, не получится, — соврал Патрик, который терпеть не мог Аманду Пратт. — Меня самого приятель подвезет.
— Ладно, увидитесь у Боссингтон-Лейнов, — проговорил Николас. — А мы с тобой встретимся после вечеринки.
В Читли Патрику не хотелось ехать по ряду причин. Во-первых, потому, что там будет Дебби. Патрик столько лет пытался ее отшить — и вдруг, к изрядному его недоумению, получилось. С другой стороны, разрыв с Патриком, похоже, нравился ей больше, чем их многолетний роман. И разве упрекнешь ее? Невысказанные извинения терзали Патрику душу.
За восемь лет, минувших после смерти отца, юность Патрика утекла, а признаков зрелости не наблюдалось, если к ним не отнести грусть и прострацию, сменившие ненависть и безумие. Ощущение плодящихся альтернатив и раздваивающихся дорог сменилось унынием у причала в созерцании флотилии уплывших кораблей. В нескольких клиниках Патрика отучили от наркозависимости, оставив беспорядочные связи и любовь к кутежам без чуткого руководства, как солдат без командира. Финансы, подтаявшие от мотовства и счетов из клиник, еще позволяли жить безбедно, а вот откупиться от скуки — уже нет. Не так давно Патрик с ужасом осознал, что ему придется искать работу. Поэтому он и учился на барристера — вдруг понравится спасать от тюрьмы преступников?
Решение изучать юриспруденцию подвигло Патрика на то, чтобы взять из видеопроката «Двенадцать разгневанных мужчин»{111}. Несколько дней он расхаживал по квартире, дискредитировал воображаемых свидетелей уничтожающими замечаниями или вдруг облокачивался на какой-нибудь предмет мебели и с растущим презрением говорил: «Я утверждаю, что в ту ночь вы…», потом съеживался и в роли оппонента по перекрестному допросу устраивал фальшивую истерику. Еще Патрик накупил книг вроде «Понятия права»{112}, «Улицы правонарушений»{113}, «Чарльзуорта о неосторожности»{114}. Стопка этих книг теперь боролась за внимание Патрика с его бывшими любимчиками — «Сумерками идолов»{115} и «Мифом о Сизифе».