Эдвард Сент-Обин – Патрик Мелроуз. Книга 1 (страница 21)

В полутемном коридоре Анна вытащила сигарету из сумочки, прикурила. Огонек спички отразился в зеркалах на стенах; у подножья лестницы на миг сверкнул осколок стекла. Анна нагнулась, подняла осколок кончиком указательного пальца и внезапно почувствовала, что за ней следят. Она подняла взгляд и увидела, что на широкой ступеньке у лестничной площадки сидит расстроенный Патрик во фланелевой пижаме с голубыми слониками.

— Привет, Патрик, — сказала Анна. — Ты чего такой грустный? Не спится?

Он не ответил и не шелохнулся.

— Погоди, я только осколок выброшу, — сказала Анна. — Здесь что-то разбили?

— Это я разбил, — сказал Патрик.

— Я сейчас.

«Врет, — подумал Патрик. — Не вернется».

В вестибюле не было корзины для мусора, и Анна стряхнула крошечный осколок в фарфоровую подставку для зонтиков, из которой торчали экстравагантные трости Дэвида.

Вернувшись к Патрику, Анна уселась на ступеньку рядом с ним.

— Ты порезался? — ласково спросила она, касаясь его руки.

Он отодвинулся и буркнул:

— Оставь меня в покое.

— Давай я маму позову? — предложила Анна.

— Давай.

— Хорошо, я ее сейчас приведу, — сказала Анна.

Войдя в столовую, она услышала, как Николас спрашивает Виктора:

— Вот мы с Дэвидом давно хотели спросить… Локк действительно говорил, что нельзя наказывать того, кто не помнит своих преступлений?{49}

— Да, конечно, — ответил Виктор. — Локк утверждал, что личность основывается на преемственности памяти, а поскольку наказание связано с личностью, то за забытое преступление накажут уже не того человека.

— Так давайте же выпьем за это.

Анна наклонилась к Элинор и прошептала:

— Пойди к Патрику. Он ждет тебя на лестнице.

— Спасибо, — сказала Элинор.

— По-моему, все должно быть иначе, — заявил Дэвид. — Тот, кто помнит свои преступления, обычно наказывает себя сам, а закон должен карать тех, кто безответственно забывает о проступках.

— Вы одобряете смертную казнь? — вмешалась Бриджит.

— Нет, не одобряю, с тех пор как ее перестали устраивать публично, — ответил Дэвид. — В восемнадцатом веке повешение считалось увлекательным событием.

— Да, и для зрителей, и для самого преступника, — добавил Николас.

— В общем, развлечение для всей семьи, как сейчас принято выражаться, — продолжил Дэвид. — Именно этого я все время и добиваюсь. Наверняка прогулка в Тайберн{50} облегчала задачу.

Николас захихикал. Бриджит задумалась, что такое Тайберн. Элинор слабо улыбнулась и отодвинула стул.

— Надеюсь, ты нас не покидаешь, любимая, — сказал Дэвид.

— Мне надо… Я сейчас вернусь, — пролепетала Элинор.

— Погоди-ка, я не расслышал. Ты сейчас вернешься?

— Мне надо кое-что сделать.

— Ну иди уже скорее, — учтиво сказал Дэвид. — Без тебя некому поддержать беседу.

Элинор направилась к двери. На пороге столовой появилась Иветта с серебряным кофейником.

— Там Патрик сидит на лестнице, — объяснила Анна. — Он какой-то расстроенный.

Дэвид покосился на удаляющуюся спину Элинор и с нажимом окликнул:

— Любимая! Элинор!

Она обернулась, пытаясь прикусить и без того обкусанный ноготь, — она всегда кусала ногти, когда не курила.

— Да?

— Мы же договорились, что не надо бегать к Патрику всякий раз, когда он ноет.

— Он же недавно упал. Может быть, поранился. Наверное, ему больно.

— В таком случае ему нужен доктор, — серьезно объявил Дэвид и, уперев ладони о стол, собрался вставать.

— Нет-нет, с ним все в порядке, — вмешалась Анна, стараясь задержать Дэвида; все-таки она обещала прислать к Патрику мать, а не отца. — Ему просто хочется ласки.

— Вот видишь, любимая, — сказал Дэвид, — с ним все в порядке. Тут вопрос принципиальный: следует ли поощрять в ребенке жалость к себе или нет? Стоит ли поддаваться эмоциональному шантажу с его стороны? Посиди с нами, давай все обсудим.

Элинор неохотно вернулась на свое место, зная, что последующий разговор ее не убедит, хотя победа останется за Дэвидом.

— Я придерживаюсь мнения, что воспитание — это то, о чем впоследствии ребенок может сказать: «Если я выдержал это, то выдержу все, что угодно».

— Это ненормально, — сказала Анна. — И ты это прекрасно понимаешь.

— Я считаю, что детей надо заставлять раскрыть свой потенциал, но ребенок этого не добьется, если чувствует себя несчастным, — заметил Виктор.

— При чем тут несчастье? — сказал Николас, изумленно раздувая щеки. — Речь о том, что детей нельзя баловать. Наверное, я страшный ретроград, но все, что родители могут сделать для ребенка, — это нанять ему хорошую няню и послать в Итон.

— Няню в Итон послать, что ли? — захихикала Бриджит. — Нет, ну я вообще. А если родится девочка?

Николас укоризненно посмотрел на нее.

— Я так понимаю, ты у нас большой специалист всех посылать, — сказала Анна Николасу.

— В наши дни так рассуждать не принято, — благодушно отозвался Николас, — но, по-моему, не имеет никакого значения, что происходит с человеком в детстве.

— Если перечислять все то, что не имеет никакого значения, то ты в моем списке на первом месте, — сказала Анна.

— Ух ты! — сказал Николас голосом спортивного комментатора. — Американская теннисистка наносит яростный удар слева, но судья на линии его не засчитывает.

— То, что происходило в твоем детстве, уж точно не имело значения, — заявила Бриджит, все еще представляя себе няню во фраке{51}. — Ты же сам рассказывал, что просто делал то, что от тебя ожидалось.

Бриджит почувствовала, как что-то легонько надавило на ее правое бедро, и удивленно взглянула на Дэвида, но тот скептически смотрел вдаль. Ощущение исчезло. Слева от нее Виктор торопливо, но сосредоточенно срезал кожуру с нектарина.

— Да, в детстве со мной ничего особенного не случалось, — ответил Николас, с видимым усилием сдерживая раздражение. — Люди не помнят счастливых времен, зато бережно сохраняют подробные воспоминания о несчастьях. Я помню, как касался щекой бархатного воротника пальто. Как выпрашивал у дедушки монетки, чтобы бросить их в фонтан в «Ритце». Помню огромные газоны. Ведерки и совочки. Ну и все такое.

Бриджит его больше не слушала. К ее колену прижался прохладный металл. Она посмотрела на ноги: Дэвид приподнял подол ее платья и серебряным ножичком водил по ее бедру. Он что, совсем офигел? Насупившись, она уставилась на него. Он, не глядя на нее, еще сильнее надавил ей на кожу.

Виктор, вытирая пальцы салфеткой, отвечал на какой-то вопрос, который Бриджит пропустила мимо ушей. В его голосе звучала скука — вполне объяснимая, потому что он говорил:

— Безусловно, если существенно ослабить психологическую связь и психологическую преемственность, то справедливо будет утверждение, что детство следует вспоминать со снисходительным любопытством, не более того.

Бриджит вспомнила дурацкие фокусы отца и жуткие материнские платья в цветочек, но отнюдь не со снисходительным любопытством.

— Не желаешь ли отведать? — спросил ее Дэвид, беря инжир из вазы на столе. — Они сейчас в самом соку.

— Нет, спасибо, — ответила Бриджит.

Дэвид сжал инжир пальцами и поднес к ее губам.