Эдвард Сент-Обин – Двойной контроль (страница 31)

– Заходи, – сказал Хантер.

– Привет, Сол, – сказала Люси. – Под «обманом» имелся в виду эффект плацебо, вот я и спрашиваю, в чем тут обман. Если пациент считает, что выздоровеет, и потом выздоравливает, почему бы не назвать это убеждением или самолечением? Обман встроен в экспериментальный метод, а не присущ самому эффекту.

– Значит, так, – начал Сол, – обман заключается в том, что сахарные пилюли один в один похожи на фармацевтические пилюли, действие которых испытывается; но психогенный эффект существует.

– Очень трудно представить, как все это увязать, – сказал Хантер. – Это так давно считается признаком человеческого непостоянства, что это мнение следует сослать в исправительную колонию Дэвида Канемана за когнитивное искажение, беспочвенные предрассудки и вводящую в заблуждение эвристику. По-моему, необходимо выяснить опытным путем, что именно происходит, если испытуемым известно, что им дают сахарную пилюлю.

– В том-то и вся прелесть, – кивнул Сол. – Даже в этом случае оно срабатывает. Гарвардский исследователь Тед Капчук доказал, что так называемое «открытое плацебо» оказывает мощный эффект. Испытуемые знают, что принимают сахарную пилюлю, но шестьдесят процентов все равно сообщают, что испытывают значительное облегчение.

– И как это выпустить на рынок? – спросил Хантер.

– Под названием «открытое плацебо», – сказал Сол. – А вдобавок заручиться поддержкой Гарвардского медицинского института. Это принесет неимоверные прибыли: стоимость производства ничтожная, однако пациент должен думать, что получает нечто ценное, а значит, нравственный императив обязывает нас поднять цену конечного продукта.

– Только пусть это будут не сахарные пилюли, – попросила Люси. – Сахар вреден для моей диеты и для стоматологического здоровья остальных.

– Тоже не проблема, – сказал Сол. – Но пилюли не должны содержать ничего, что считается полезным для здоровья, иначе их классифицируют как «биологически активные пищевые добавки».

– А мне нравятся биологически активные пищевые добавки, – возразила Люси. – Если что-то действительно полезно, вот как этот чудесный сок, то это не означает, что мое убеждение в его полезности предотвращает усиление дополнительного эффекта плацебо.

– Совершенно верно, – кивнул Сол. – Исследования Теда Капчука расширяют определение плацебо, выводят его за пределы «фальшивой пилюли», используемой при испытаниях фармацевтических препаратов. Сам он включает в это понятие весь терапевтический спектакль, разыгрываемый при выписке рецептов и проведении процедур: внимательность к рассказам пациента, прочие ритуалы, белые халаты, дипломы на стенах, авторитет врача.

– И прикосновение, – добавила Люси. – Возлагание рук, короче говоря. Не так, как у знахарей и народных целителей, но своего рода признание, что тело пациента требует внимания. Я много времени провела в больницах, разглядывая изображения моего мозга на экране компьютера или беседуя с врачом, который читал распечатки с результатами тех или иных анализов. Альтернативная медицина привлекает уже тем, что, например, иглоукалыватель или травник проверяет мой пульс, разглядывает мой язык, ощупывает мышцы, тем самым внушая мне огромную уверенность, что изучает непосредственно мое тело, а не какой-то там набор информации.

– Точно! – воскликнул Сол.

– Ладно, вы тут поговорите про «Святую главу», – сказала Люси, пытаясь встать из гамака.

– Не уходи, – попросил Хантер. – Я возложу на тебя руки, – добавил он, ласково укладывая ее в гамак. – Теперь-то я точно знаю, что тебе это нравится.

– Ах, доктор, мне сразу полегчало, – вздохнула Люси, устраиваясь поудобнее.

– Эта процедура называется сеансом персональной гаптической терапии, или СПГТ, – веско произнес Хантер.

– Как здорово, что меня включили в эти испытания, – улыбнулась Люси. – Надеюсь, что в контрольную группу входят примерно такие же пациенты с примерно теми же симптомами, которым не назначают СПГТ.

– Не волнуйся, Люси, этот опыт проводится в соответствии с высочайшими стандартами. – Хантер ласково погладил ее по животу и повернулся к Солу. – А как обстоят дела с Инквизицией?

– Они хотят пятьдесят процентов прибыли, – ответил Сол.

– А я хочу быть папой римским без исполнительных полномочий, но с пятьюдесятью процентами общих доходов Церкви, – сказал Хантер.

– Я предложил им десять процентов, – сказал Сол.

– И что?

– Священный гнев, – ответил Сол.

– Предложи пятнадцать в обмен на широкую рекламную кампанию и двадцать, если они помогут нам вывести на рынок шлем «Спокойствие». Разумеется, ради них мы готовы его переименовать, не меняя алгоритма, – хоть «Мир Божий превыше всякого ума»[42], хоть «Блаженная матерь Безмятежности», тут уж как им будет угодно.

– Отец Гвидо упоминал, что у них какие-то проблемы с разработкой программы виртуальной реальности «Стояния крестного пути», – вспомнила Люси. – После обеда он стал очень разговорчив. По-моему, принял мартини-эспрессо за обычный кофе со льдом. Только очень вас прошу, не добавляйте ему неприятностей. Он очень милый старичок.

– Мы скажем, что он своей сверхчеловеческой силой убеждения уговорил нас поделиться прибылью, – заявил Хантер.

– Решить их проблемы можно с помощью технологий, использованных для программы «Аватар», – добавил Сол.

– Только тут уж никакого раздела прибыли, – потребовал Хантер. – Технорелигия – многообещающее поле деятельности.

– А если предложить им меньшую долю прибыли, но пообещать разобраться со «Стояниями»?

– Неплохая мысль, – сказал Хантер.

– Самое замечательное, что, будь то Бхагавадгита, или Голгофа, или Мара против Будды под деревом Бодхи, мы сможем воссоздать любой путь, комбинируя имеющиеся у нас сканы и виртуальную реальность «Аватара» – которая, как выяснилось, помогает шизофреникам, для кого ее, собственно, и разрабатывали.

– Да, меня это очень порадовало, – сказала Люси. – На прошлой неделе я упомянула об успехе в беседе с отцом Оливии, Мартином Карром, однако он полагает, что погружение пациентов, которые и без того не отличают вымысел от реальности, в среду, которая создана для того, чтобы смутить даже самого ярого реалиста, это не совсем то, что вызывает улучшение их состояния.

– Может быть, программа помогает именно потому, что она – известная нереальность, – предположил Сол.

– Я сказала Мартину примерно то же самое, но он сомневается, что положительный эффект дает о себе знать на когнитивном уровне. Он много лет работает с параноидными шизофрениками и знает, что, например, если пациента, который боится переполненных поездов, привести в подвал, увешать тяжелым оборудованием и поместить в симуляцию пассажирского вагона, бедняга решит, что проводят сатанистский ритуал, чтобы свести его с ума.

– Почему же программа дает успешные результаты?

– Потому что запуганные пациенты, привыкшие к грубому обращению, попадают в среду, где специалисты относятся к ним сочувственно, заботятся о них, обещают найти решение их проблем, внимательно выслушивают и так далее. И это дает прекрасные результаты.

– Очередное плацебо, – сказал Хантер.

– Да, – кивнула Люси. – Как уже говорилось, в очень широком смысле слова: о пациентах заботятся те, кто знает, что делает. Когда между пациентом и специалистом устанавливаются доверительные отношения, то в игру вступают и другие причины: возможно, виртуальная реальность находит место в нарративе для внутреннего голоса, дает ему возможность выражения, проецирует его, вычленяя пугающий элемент.

– С этим «открытым плацебо» надо разобраться, – сказал Хантер.

– Я займусь, – сказал Сол.

– А я уже занимаюсь, – сказала Люси.

– А как насчет положительных эффектов раннего обеда, пока Сол не уехал в аэропорт?

– Прекрасно! – Люси соскользнула с гамака, преисполненная благодарности за уход и заботу, но в то же время опечаленная тучами, грозившими затмить в ее жизни всю эту доброту и благорасположение.

16

Узнав о том, что у Оливии будет ребенок от Фрэнсиса, Лиззи неподдельно возликовала. Она обожала Фрэнсиса, с нетерпением дожидалась внуков и полагала, что Оливия, сама будучи нежеланным ребенком, захотела родить потому, что рана, нанесенная трагической историей ее рождения, наконец-то затянулась. Мартин, у которого на утреннем приеме был Себастьян, подозревал, что в искренней радости крылись и проявления иных чувств, но не мог обсудить это ни с кем из присутствующих, да и сам, среди общих восторгов, пока не вполне осознавал все возможные последствия. Рожать Оливия собиралась в Королевской бесплатной больнице, неподалеку от родительского дома, и спросила, можно ли им с Фрэнсисом после рождения ребенка погостить в Белсайз-Парке подольше. Мартин, терзаясь смутным подозрением, что его самый трудный пациент, приходивший на прием в этот самый дом три раза в неделю, может быть дядей его внука или внучки, совершенно не представлял себе, к чему все это может привести.

Потом Оливия уехала в Хоуорт, а Мартин, за пятьдесят минут до прихода первого пациента, удалился в святилище своего кабинета. Усевшись в старое кресло, он смотрел на летний сад, размышлял о привычке Себастьяна выскакивать туда в моменты особого напряжения, и не мог отделаться от воспоминаний о том, как в детстве Чарли и Оливия бегали по этому саду или как их, совсем маленькими, катали в коляске по лужайке, пока они не уснут, – Лиззи ужасно гордилась тем, что до сих пор не избавилась от коляски, хотя подросшие дети с некоторым беспокойством посмеивались над сентиментальностью матери (для кого она ее бережет?), а потом коляску – не без труда, боком – втиснули на чердак. Эти воспоминания то и дело накладывались друг на друга, пока Мартин заваривал себе кофе у шкафа, в котором, подальше от прожорливых пациентов, прятались маленький холодильник, чайник и печенье.