Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 85)

О чем же в этой книге говорилось? Об испытаниях и горестях, выпавших на долю семейства рабов. Ничего нового. Но она была написана в сентиментальном стиле – и тебе черная нянюшка, и милые деточки-негритятки, и разлученные близкие, и старый симпатяга дядя Том – преданный, горемычный раб, который в конце умирает. Неудивительно, что женщинам нравилось.

– В нашем доме был раб, похожий на дядю Тома, – сказал Фрэнк. – Его звали Гудзон. Мой дед его знал. Он был вполне доволен, насколько мне известно. И уж точно не жаловался.

– Он был не раб, а вольный, – поправила его Хетти. – И потерял единственного сына, которого взяли в плен и, очевидно, продали на Юге. Твои родные искали мальчишку годами, но без толку. Мне твой отец рассказал.

– Может быть, – признал Фрэнк. – Но эта книга – сентиментальная сказочка про старого раба, который всех любит. В жизни таких дядюшек Томов не бывает.

– Это, милый, только показывает, что ты ее не читал. Дядя Том такой же настоящий, как мы с тобой, и совершенно не сентиментальный. Когда нужно, он подбивает рабов на побег. А дальше говорится о том, как рабов разлучают с детьми, секут и продают. Скажешь, и этого не бывает?

– Пожалуй, не скажу, – ответил Фрэнк.

– Все говорят, что это замечательная книга.

– Только не на Юге. Я слышал, в Арканзасе один продавал ее – так вылетел из города. Южане говорят, что эта книга – подсудная клевета. Они в ярости.

– Значит, им нужно покаяться.

– На самом деле оно и неудивительно, – снисходительно продолжил Фрэнк. – Злодей из книги – типичный южанин-рабовладелец.

– Вот если бы ты прочел, – возразила Хетти, – то знал бы, что он янки, переехавший на юг. А джентльмен-южанин, который там описан, – человек добрый.

– Ну а южанам эта книжка все равно не нравится.

– Фрэнк, дело не в ком-то одном. Речь идет о системе.

Они дошли до Тридцать шестой улицы. Мастер остановил кеб, надеясь, что посадка отвлечет жену, но не тут-то было.

– Система, Фрэнк, – продолжила она, как только они уселись, – в которой один человек владеет другим как вещью. Это христианская книга. – Хетти извлекла ее с явным намерением вручить ему. – Вызов для всех христиан. Как можно мириться с таким злом в нашей стране?

– И что же ты предлагаешь? – устало спросил он.

Хетти помолчала. Было ясно, что она все уже решила.

– По-моему, Фрэнк, – сказала она тихо, – нам нужно подумать, стоит ли иметь дело с рабовладельцами.

«С ума сошла?» – чуть не воскликнул он. Но к счастью, осекся и выдержал некоторую паузу.

– В Нью-Йорке трудно быть купцом и не иметь отношения к торговле хлопком.

Это было мягко сказано. Ньюйоркцы на протяжении поколений усердно обхаживали тех, кто выращивал хлопок: сначала покупали хлопок-сырец для отправки в Англию (хотя плантаторы-южане, будь они посообразительнее, могли бы сами возить его напрямую и сэкономить на комиссионных), а после так прочно связали с Югом свои финансовые и торговые операции, что их трудно было помыслить врозь. Фрэнк Мастер не только перевозил хлопок, но и продавал южанам товары и выделял им кредиты. Это составляло значительную часть его бизнеса.

Хетти накрыла его руку своей.

– Я понимаю, Фрэнк. Это будет трудно. Но ты ведь праведный христианин. Я вышла замуж не из-за денег, – улыбнулась она.

«А я женился на тебе не для того, чтобы ты мешала их делать», – подумал он. Пока кеб вез их к дому, он больше ничего не сказал, но ощутил решительный настрой жены. За десять лет брака у них не возникло ни единой крупной ссоры, и он не представлял, как она будет выглядеть.

Примерно в то время, когда Фрэнк и Хетти Мастер поднимались на смотровую площадку обсерватории, Мэри О’Доннелл готовилась проститься с друзьями. Они, все четверо, приятно провели полуденный час – Мэри, Гретхен, Теодор, младший брат Гретхен, и кузен Ганс.

Мэри любила маленького Теодора. Он был на пять лет моложе Гретхен, его синие глаза были темнее и очень широко посажены. В отличие от сестры-блондинки, он унаследовал от отца каштановые кудри. И с малых лет обнаруживал редкое уважение к своей личности. Когда какая-то леди в лавке, движимая самыми добрыми чувствами, спросила: «А как тебя называют – Тедди?» – пятилетний Теодор помотал головой. «Почему, сладенький?» – «Потому что, – торжественно ответил он, – я этого не хочу». К десяти годам он объявил, что не собирается идти по стопам отца и заниматься шоколадом. «А чем же тогда, Теодор?» – спросили дома. «Чем-нибудь, в чем нет шоколада». Это не на шутку расстроило его мать, но отец проявил большее понимание. «Оставь его в покое, – сказал он. – Этот бизнес не так уж хорош». Гретхен и Мэри постоянно брали Теодора с собой, хотя он был совсем мал.

Другое дело – Ганс. Мэри редко видела его, хотя Гретхен и рассказывала о кузене. Мэри знала, что он парень серьезный, работает у фортепианного мастера. Раз или два он попадался ей на глаза, но повода познакомиться не возникало, а Гретхен явно не собиралась приводить его к О’Доннеллам в дом.

Однажды Мэри, уже два месяца работавшая у Мастеров, прогуливалась с Гретхен, и подруга выразила желание заглянуть в мастерскую к кузену. Они не задержались надолго, но Мэри удалось хорошо его рассмотреть. Высокий худощавый юноша за двадцать, с уже редевшими соломенными волосами и в маленьких очках в золотой оправе. Ганс явно был занят, но вел себя вполне приветливо. Гретхен попросила его что-нибудь сыграть. «Он большой молодец, – сказала она. – Ему поручают опробовать пианино перед заказчиками». Но Ганс ответил, что не сейчас, и они ушли. Он очень серьезно относился к работе. Мэри это понравилось.

Спустя неделю Мэри случилось проходить мимо фортепианного магазина, и она решила зайти. Ганс вспомнил ее не сразу, но затем улыбнулся и продемонстрировал пианино, над которым трудился. Она задала несколько вопросов, и он объяснил, какое использует дерево, как формует его и скрепляет. Затем подвел к уже готовому пианино и показал, как оно настроено.

Он говорил очень тихо и время от времени серьезно смотрел на нее через свои очки в золотой оправе. И под конец – возможно, просто стремясь от нее отделаться, – подошел к самому лучшему пианино, сел и заиграл.

Мэри плохо разбиралась в музыке, хотя любила петь. Она слышала игру на пианино в театре и, разумеется, в салуне, но никогда не внимала ничему подобному. Ганс играл сонату Бетховена, и ее заворожила красота и сила музыки. И Ганс ее тоже околдовал. Он был истинным мастером, и руки красивые, но самым поразительным стало его преобразившееся лицо. Она увидела сосредоточенность, абсолютную концентрацию, интеллект – и некоторую отрешенность. До нее дошло, что он, играя, переходил в иной мир. Она ничего не знала об этом мире, но видела, что Ганс переселился туда у нее на глазах, и была очарована. Она и не осознавала, как он прекрасен.

И вдруг ей пришла в голову мысль. В детстве она постоянно слышала слова священников об ангелах и всегда представляла их такими, как на картинах, с безмятежными лицами и неправдоподобными крылышками. Но, видя лицо Ганса, она решила, что нет – вот он, ангел, исполненный красоты и духа, ума и силы!

– Вам нужно зарабатывать игрой, – сказала она, когда он закончил и вернулся с небес на землю.

– О нет, – возразил он с легкой грустью, – вы просто ни разу не слышали настоящих пианистов. – Он добродушно улыбнулся. – Мне пора возвращаться к трудам, Мэри.

Через десять дней она и Гретхен отправились на приятную лодочную прогулку по бухте, к ним присоединился и Ганс. Мэри не знала, была ли идея его или Гретхен, но вел себя очень непринужденно и дружески, так что они отлично провели время.

Вскоре после этого Гретхен вскользь поинтересовалась ее мнением о кузене, и Мэри со смехом ответила: «Я бы пошла за него!» Но тут же пожалела о сказанном, так как Гретхен нахмурилась и потупила взор, и Мэри все поняла. «Какая же я дура, – подумала она, – мечтать о таком без гроша за душой. Умному юноше пристало иметь жену со средствами».

Беда заключалась в том, что все молодые люди, встречавшиеся ей в дальнейшем, казались на его фоне грубыми и неотесанными.

А потом появился тот, которого предложил Шон.

Ей пришлось признать, что с тех пор, как она нанялась к Мастерам, Шон вел себя достойно. Он моментально все разузнал про них – уж будьте покойны. «Но я глубоко впечатлен, Мэри, – сказал он ей. – Тебе здорово повезло». И он держался подальше от их дома. «Ровно столько времени, сколько я буду знать, что ты цела и невредима. Иначе, – добавил он с проникновенной улыбкой, – я перережу ему горло».

Он исправно заботился и об отце. После ухода Мэри Джон О’Доннелл быстро покатился по наклонной. Шон пришел на подмогу, но толку было чуть. Мэри стало так совестно, что она подумывала отказаться от места и попытаться его спасти. Но Шон был неумолим.

– Я много таких повидал, Мэри, – сказал он. – Рядом ты или нет, а он пойдет по той же дорожке.

Полгода назад он прислал мальчишку с запиской, в которой сообщил, что родитель скончался.

Похороны прошли как положено. Выпал снег, но людей явилось на удивление много. Шон принес черный ящичек, который, посовещавшись с отцом Декланом, почтительно поставил на уже опущенный гроб. Затем все отправились в дом, который Мэри тщательно вычистила.