Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 65)

– Не думаю, что это было широко объявлено, – ответила Абигейл.

– А ты как думаешь?

У нее екнуло в груди. Она потупилась. Затем посмотрела ему в лицо:

– Братец, зачем генералу делиться такими вещами с девицей вроде меня? – Это прозвучало весьма рассудительно и не было ложью.

– Действительно. – Он задумчиво нахмурился. – Как по-твоему, знает ли Альбион?

– Возможно, Джеймс, но он всего лишь младший офицер. Он ничего не говорил.

– А отец?

Она замялась. Что сказать?

– Если отец и знает, то всяко не скажет мне.

Строго говоря, это тоже была правда.

Он огорченно кивнул.

И, глядя на него, Абигейл тоже испытала сильнейшую грусть. Она знала, что брат ее любит. Знала, что он тоскует по отцу и сыну, но не может их повидать. И все-таки ей стало больно при мысли, что он явился лишь с целью расспросить ее и добыть сведения, предоставив которые она станет изменницей.

Но ей так хотелось сказать! Он рисковал жизнью, находясь здесь. И если бы эти сведения спасли ему жизнь, она рассказала бы, вопреки обещанию, которое дала генералу Хау и отцу. Но они не спасут. Они лишь помогут Вашингтону с его патриотами в их неприглядном деле. Джеймс выполняет свой долг, она – свой. Тут ничего не изменишь. Она была готова расплакаться, но понимала, что нельзя.

– Печально, что здесь находится Грей Альбион, – сказал наконец Джеймс.

Она решила, что брату не хочется сражаться с другом.

– Отец его любит.

– А ты?

– Я признаю, что он мил, – ответила она. – Но мне кажется, в нем есть изъян. По-моему, он спесив.

Брат кивнул:

– Боюсь, эта спесь – отличительная черта английского офицера. – Он помедлил. – Бог свидетель, мы были дружны, и его отец был бесконечно добр ко мне.

– Это война сделала вас врагами.

– Да, Эбби, но не только она. Изменилось мое отношение к Англии и тому, что воплощает Грей. Сказать по правде, я не уверен, что хочу его видеть. – Он испытующе взглянул на нее. – Меня огорчит, если окажется, что он тебе слишком люб.

– В таком случае я тоже скажу правду: он мне совсем не люб.

Удовлетворившись на сей счет, брат напомнил ей, что задерживаться не след. И несколько минут спустя она уже в одиночестве шла через город.

Месяц еще не закончился, когда генерал Хау покинул бухту и повел свой огромный флот вдоль побережья. С ним отправились Грей Альбион и другие молодые офицеры, жившие в доме Мастера. Абигейл почувствовала, что не сильно огорчена его отплытием, хотя и пришла провожать его вместе с отцом и Уэстоном.

Со временем от экспедиции пришли приятные новости. В недолгом странствии к Чесапикскому заливу помешала погода, немного задержавшая генерала Хау, но тем не менее его замысел удался. Неприятности, причиненные Вашингтону, заставили того отступить с севера по собственным следам. И хотя он оказал нешуточное сопротивление у Брэндивайн-Крик, «красные мундиры» заняли Филадельфию. От Грея Альбиона пришло письмо, в котором он сообщил Мастеру, что останется там на зиму с Хау.

Приходили новости и с Севера, поначалу не менее приятные для лоялистов. Как и планировалось, Джон Бергойн ударил из Канады южнее и вскоре отвоевал форт Тикондерога. С ним были и индейцы. Четыре из шести ирокезских племен согласились встать на сторону британцев.

– Патриоты скажут нам большое спасибо, – сухо заметил Джон Мастер.

– Индейцы настолько жестоки? – спросила Абигейл.

– У них свои обычаи. Тридцать лет назад, во время войны короля Георга, британский полковник северной милиции платил ирокезам за каждый снятый с французов скальп, включая женские и детские.

– Надеюсь, сейчас мы такого не сделаем.

– Не обольщайся.

К сентябрю ожидали, что Бергойн закрепится в Олбани и двинется вдоль Гудзона к Нью-Йорку. Но поползли другие слухи. Его продвижение замедляла местная милиция патриотов с ее снайперами. Он застрял в дебрях Севера. Индейцы покидали его. На помощь ему выступил вверх по течению отряд красномундирников.

И вот в конце октября пришла депеша поразительного содержания, доставленная по великой реке. Мастер принес эту новость в дом:

– Бергойн сдался. В верховьях реки. Патриоты взяли в плен пять тысяч человек.

– Где? – спросила Абигейл.

– В Саратоге.

Известие о поражении в Саратоге прозвучало для британцев как гром среди ясного неба. Ее отец, однако, не удивился, хотя и посмурнел.

– Об этом-то я и предупреждал Хау, – сказал он мрачно. – Самоуверенный генерал, не разбирающийся в местности.

Патриоты прибегли к тактике лесорубов: валили деревья на пути, угоняли скот и забирали всякое продовольствие. Армия Бергойна, оказавшаяся в лесной глуши, пришла в деморализованное состояние. Два генерала-патриота, Горацио Гейтс и Бенедикт Арнольд, измотали ее в двух сражениях при Саратоге. И хотя британские и гессенские отряды Бергойна дрались отважно, они не получили подкрепления с Юга и были сломлены превосходящими силами противника: в милиции патриотов насчитывалось семнадцать тысяч бойцов.

– Саратога подает знак, – рассудил Джон Мастер. – Сколько бы ни было войск у британцев, у местного ополчения всегда будет больше. А главное, возможность победы американцев осознали те единственные люди, которые идут в расчет.

– Кто же это? – спросила Абигейл.

– Французы.

В декабре Джеймс отметил, что если Саратога стала поводом к ликованию патриотов, то в армии Вашингтона оно почти не ощущалось. Конгресс покинул Филадельфию, а Хау в ней утвердился, и армия патриотов, сократившаяся до двенадцати тысяч бойцов, к приходу зимы очутилась в незащищенной сельской местности. Впрочем, Вашингтон уже нашел, где стать на постой.

Вэлли-Фордж. У этого места имелись свои достоинства. Вэлли-Фордж защищали возвышенности Маунт-Джой и Маунт-Мизери, а также река Скулкилл; до Филадельфии было двадцать миль – удобная позиция для наблюдения за перемещениями британских войск.

Армия патриотов незамедлительно принялась строить лагерь. Городок вырастал на глазах, бревенчатые хижины ставились группами, и к концу работ их было уже больше тысячи. По крайней мере, все были заняты, а вскоре весьма возгордились своими трудами. Но Джеймс то и дело уводил отряды за несколько миль на поиски подходящей древесины. Вашингтон твердил, что главное при строительстве – надежная, глухая крыша.

– Нас ждет не северная зима, а филадельфийская, – напоминал он.

В скором времени янки поняли, о чем шла речь. Вместо северного снега, который закупоривает все, на что ложится, долина Вэлли-Фордж страдала от зимы иного рода. Порой бывали и снег, и ледяной дождь, но все это быстро таяло. Затем начинался просто дождь, вода просачивалась в каждую щель, где застывала вновь. Сухой мороз севера мог убить бесприютного человека, но студеные, сырые ветры и цепкий холод в Вэлли-Фордж пробирали до мозга костей.

Бревенчатые хижины или нет, а одежда представляла собой лохмотья, многие были босы, и все влачили полуголодное существование. Снабженцы старались как могли. Река поставляла рыбу. Иногда удавалось поесть мяса, в большинство же дней выдавали по фунту приличного хлеба на человека. В большинство. Но иногда обходились только лепешками, как мрачно называли безвкусную выпечку из муки на воде, – все, чем были богаты повара. Джеймс даже видел, как люди варили суп из травы и листьев. Через несколько недель треть армии полностью вышла из строя. Лошади превратились в живые скелеты и часто околевали. Во всей округе не осталось ни одной коровы, и поживиться было нечем. А если Джеймса посылали за продовольствием по окрестным селениям, то в качестве денег он мог предложить лишь бумажки конгресса, которым не доверяло большинство торговцев.

Хоронили ежедневно. Время шло, и счет покойников пошел на сотни, достиг тысячи, потом двух тысяч. Порою Джеймс задавался вопросом: выжили бы они вообще без примкнувших гражданских – в основном жен и родственниц бойцов? Неусыпно заботясь о своих мужчинах, они между тем получали половину пайка и половину же жалованья. В феврале к ним присоединилась Марта Вашингтон. Сам Вашингтон всегда держался перед бойцами орлом, но Джеймс узнал его достаточно хорошо и видел, что наедине с собой он был близок к отчаянию. Хотя и он, и остальные младшие офицеры делали все, чтобы поддержать командира, однажды он сказал миссис Вашингтон: «Генерал спас армию, а вы спасли генерала».

Утешением Вашингтону служил молодой человек, которого прислал из Франции неутомимый Бен Франклин. Он прибыл несколько месяцев назад. Хотя ему было всего двадцать, он успел послужить в мушкетерах. В Америке его сразу произвели в генерал-майоры.

Мари-Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет, был богатым молодым аристократом с отличным родовым имением. Его оставшаяся во Франции молодая жена была герцогской дочерью. Его предок был соратником Жанны д’Арк. И он покинул Францию в поисках одного и только одного. La Gloire. Он жаждал славы.

Решив, что это может укрепить добрые отношения с французами, Вашингтон взял его в штаб. И вскоре, к своему удивлению, обнаружил, что обрел второго сына.

Лафайет не питал иллюзий насчет своей неопытности. Он брался за все, о чем ни просили. Он показал себя человеком умным и знающим. У Брендивайна сражался доблестно и был ранен. Но ко всему перечисленному его аристократическое воспитание и представления о чести сообщили ему те самые качества, которые превыше всего ценил Вашингтон. Элегантный и стройный, он обладал утонченными манерами и был абсолютно бесстрашен, а также предан командиру и всем в совокупности превосходил большинство военачальников-патриотов. Когда Гейтс и другие генералы затеяли интриговать за спиной Вашингтона, прознавший об этом молодой француз немедленно его предупредил. От него попытались избавиться, послав в Канаду, но он быстро вернулся и присоединился к Вашингтону в Вэлли-Фордж, где скрасил галльским обаянием неприглядную будничную действительность.