Эдвард Резерфорд – Нью-Йорк (страница 158)

– Я был в Ньюпорте.

– В Ньюпорте на Род-Айленде?

– Там лучшие в стране глубоководные бухты. Британцы использовали их во время Войны за независимость. Там было много дел, особенно в сорок третьем и сорок четвертом. Береговые укрепления, морские училища, что угодно. Я был в береговой охране, – улыбнулся Чарли. – Как в детство вернулся, честное слово. У нас там был коттедж.

– То есть один из тех дворцов?

– Нет, но довольно просторный. Когда отец лишился во время краха всех средств, пришлось продать и ньюпортский дом, и городской. Родители переехали в квартиру на Парк-авеню.

Сара уже смекнула, что Чарли Мастер – голубых кровей. У него был подобающий мягкий выговор. Но переехать из-за нищеты на Парк-авеню? Да, это был другой мир.

– Да уж, досталось вам в Депрессию, – рассмеялась она, но сразу пожалела о своем сарказме.

Он покосился на нее.

– Правда, глупо звучит? Но поверьте мне, – продолжил он серьезнее, – в начале Депрессии от большого богатства был только шаг до полной нищеты. Очереди безработных опоясывали кварталы. Твои знакомые, маклеры с Уолл-стрит, торговали яблоками. Помню, мы шли однажды с отцом, и при виде одного такого бедняги он сказал: «Всего лишь пара процентных пунктов[79], Чарли, и я стоял бы рядом».

– Вы поверили?

– О, безоговорочно. Когда отцовская контора лопнула, мы могли оказаться полными банкротами. Знаете, каким был Центральный парк в первые годы Депрессии? В нем ставили лачуги, целые поселки из лачуг, потому что жить было негде. Отец как-то раз встретил там друга. Привел его домой, и тот прожил у нас не один месяц. Помню, как он спал на диване. Да, нам повезло, но, поверьте, мы это понимали. – Он задумчиво кивнул. – А ваша семья? Как она пережила?

– Моя полоумная семейка? В семье отца один из детей обязательно получал образование. Ну и это оказался отец. Он стал дантистом. Зубы приходилось лечить даже в Депрессию. Мы выкарабкались.

– Это хорошо.

– Не так уж и хорошо. Отец хотел быть не дантистом, а концертирующим пианистом. У него в приемной так и стоит пианино, и он упражняется, пока ждет пациентов.

– Он хороший пианист?

– Да. Но дантист ужасный, мать никогда не доверяет ему свои зубы.

Однако Саре совсем не хотелось говорить о своей родне. Она желала побольше узнать о его жизни, и они еще поговорили о тридцатых годах. Было страсть как интересно. И она обнаружила, что в состоянии его рассмешить.

Наконец ей настало время вернуться в галерею. Их новая встреча была назначена через месяц, и Сара решила, что раньше им не увидеться. Но при прощании он обронил:

– На следующей неделе в галерее Бетти Парсонс открывается новая выставка. Вы будете на открытии?

– Да, – ответила она, застигнутая врасплох.

– А, ну так, может быть, там и увидимся.

– Возможно.

«Уж я-то приду», – подумала она. Правда, ей так и не удалось выяснить, женат ли он. Но и он знал о ней далеко не все.

В субботу Чарли отправился паромом на Стейтен-Айленд. Был погожий октябрьский день, и поездка удалась на славу. Каждый второй уик-энд он забирал маленького Горэма.

Имя выбрал не он. Джулия захотела назвать сына в честь ее деда, а его мать одобрила. «По-моему, неплохо носить имя предка, который подписал Конституцию», – заявила она. «Старые деньги» и так далее.

Джулия была из «старых денег». И не без средств. Белокурая, синеглазая и мягкосердечная, она происходила из семьи, которая, как Мастеры, числилась в «Светском альманахе». Знаменитые списки миссис Астор канули в прошлое, но альманахи, эти расширенные справочники по старым почтенным семьям Америки, были весьма популярны. Чарли считал, что вести насыщенную светскую жизнь можно и вовсе не выходя за пределы их страниц. Его мать была в восторге, когда в конце войны он женился на Джулии.

И не обрадовалась в прошлом году, когда они развелись.

Он полагал, что сам виноват. Джулия устала от непостоянства его занятости. Не то чтобы он ничего не зарабатывал. В тридцатые годы он всегда находил себе подработку, хотя с деньгами было туго, а в развлекательной отрасли их удавалось делать даже во время Депрессии. Он сотрудничал с театрами и кино, а ко времени женитьбы даже имел небольшую долю в бродвейских мюзиклах. Когда Джулия купила квартиру, ему всегда хватало на ее содержание и на житье в целом. Когда родился сын, Чарли понадеялся, что это их сблизит.

Малыш Горэм. У большинства людей есть прозвища. Генри – это Гарри, Огастес – Гас, Говард – Хови, Уинтроп – Вин, Прескотт – Прес. Так вас зовут знакомые. Но маленький Горэм почему-то остался Горэмом.

Потом Джулия потребовала развода, желая выйти, господи помилуй, за врача со Стейтен-Айленда! Нет, Чарли ничего не имел против Стейтен-Айленда. Островной боро Ричмонд, как он официально назывался, еще не соединился мостом с другими боро, а потому сохранил сельский вид, уже напрочь утраченный островом Манхэттен, и почти не изменился с XVIII века. С него открывались приятные виды, но забирать на выходные сына было неудобно.

Джулия и Горэм ждали его на пристани. На Джулии были новое пальто и фетровая шляпка. Выглядела она хорошо. В ходе развода Чарли не стал оспаривать ее денежные претензии. Овчинка не стоила выделки. Она продала квартиру, и у нее появились неплохие деньги на себя, так как у доктора уже был красивый дом.

На обратном пути Чарли, приобнимая сына за плечи, показывал ему все подряд. Пятилетний Горэм был белокурым и синеглазым, как оба родителя. В разном возрасте дети напоминают разных родственников, но Горэм, по крайней мере на короткое время, стал похож на отца. Чарли знал, что нужен сыну, и делал для него все, что мог.

– А мы пойдем вечером на спектакль? – спросил Горэм.

– Да. На «Юг Тихого океана».

– Честно?

– Я же обещал.

Лицо малыша расплылось в улыбке.

– «Юг Тихого океана», – пробормотал он.

Горэм был безбожно мал для этого зрелища, но почему-то загорелся его посмотреть, и что тут сделаешь? Несколько лет назад Чарли был удивлен, услышав, что Роджерс и Хаммерстайн превратили книгу Джеймса Микенера в мюзикл, и не понял, как такое возможно. Ну что же, в дальнейшем он получил ответ после полудюжины песен-хитов и почти двух тысяч спектаклей. Даже сейчас ему пришлось вдвое переплатить перекупщику за приглянувшиеся места. Он надеялся, что хлопоты не напрасны и мальчонке понравится.

Пока сынишка обдумывал предстоящее развлечение, мысли Чарли вернулись к девушке.

Коллекция фотографий имела для него большое значение. Он очень высоко ценил Эдмунда Келлера. Во время Депрессии Келлер не только показал себя верным другом, но и дал ему возможность почитать лекции в Колумбийском университете, что принесло кое-какой дополнительный доход. Два года назад Келлер сообщил, что у него рак, и это было как гром среди ясного неба.

– Чарли, я вверяю тебе отцовские фотографии. Моя родня ничего в них не смыслит. Если что-нибудь на них заработаешь, то возьми комиссионные, а остальное приплюсуй к моему капиталу. Сделаешь?

Коллекция была замечательной. Квартирка в здании на Риверсайд-драйв по соседству с Колумбийским университетом служила сразу офисом и хранилищем, и Чарли любил там работать. Недавно он связался с галереей, хозяин которой пришел, осмотрел коллекцию и согласился на выставку. На Чарли возложили рекламу.

Его ужасно раздосадовало, когда хозяин галереи вдруг взял и перепоручил организацию какой-то девице, которая только-только туда устроилась. Чарли нехотя отдал ей портфолио и разрешил просмотреть.

Но вместо того чтобы взглянуть на них бегло и вежливо, как это принято, она так внимательно рассматривала их через свои очки, что он подумал, уж не забыла ли она про него.

– Вот эти похожи на раннего Стиглица, – сказала она, вытащив полдесятка поздних работ.

Она была права. На рубеже веков по возвращении из Германии легендарный нью-йоркский фотограф и меценат создал ряд красивых работ, близких по стилю к фотографиям Теодора Келлера.

– Они встречались? – спросила она.

– Да. Несколько раз. У меня есть дневники Келлера.

– Надо это упомянуть. – Она извлекла ранний снимок с изображением людей, бредущих по железнодорожным путям вдоль реки Гудзон. – Отличное решение, – сказала она. – Потрясающая композиция.

Они заговорили о технике Келлера. Разговор затянулся. Через час Чарли сказал:

– Мне нужно в Мидтаун. Может быть, заглянем в «Сент-Реджис»?

Сейчас же он гадал, придет ли она на открытие выставки в галерею Бетти Парсонс, назначенное на следующую неделю.

На манхэттенском паромном причале Чарли нашел такси. Вскоре они уже ехали сначала по Ист-Ривер-драйв, потом по Пятой авеню. Минуя Сорок вторую улицу, Чарли указал на большое здание ООН, которое возвышалось над водой справа. Ему нравились его ровные современные очертания. Горэм уставился на него, но было невозможно угадать, о чем он думал.

– А дальше будет Ривер-Хаус, – сообщил Чарли. – У твоей бабушки там много друзей.

Наверное, это был крупнейший многоквартирный дом в городе, но маленький Горэм, конечно, понятия не имел, о чем шла речь.

Чарли всегда считал, что сын должен жить в том же мире, что он. Вернее, предполагал. До тех пор, пока Джулия не уехала на Стейтен-Айленд. Удастся ли ему впитать на Стейтен-Айленде дух великого, дерзкого города? Может быть. В конце концов, это один из пяти боро. Но поймет ли сын самую суть? Запомнит ли лучшие здания в Верхнем Ист-Сайде? Будет ли знать все рестораны и клубы? А как быть с родными видами и запахами Гринвич-Виллиджа, колючей натурой Сохо? В такие минуты Чарли осознавал, как сильно любит Манхэттен. И мысль о том, что он не поделится городом с сыном, причиняла ему жестокие мучения и порождала чувство утраты.