Эдвард Фредерик Бенсон – Ужас в ночи (страница 19)

– Это четвертый, – заметил Мервик.

– Правда? Я не считаю – это мелочное внимание к неинтересным деталям. И как ни странно, алкоголь на меня теперь совсем не действует.

– Зачем же пить?

– Без него завораживающая яркость цвета и четкость очертаний немного ослабевают.

– Это вредно для здоровья, – заметил Мервик тоном врача.

– Дорогой мой, посмотри на меня внимательно, – рассмеялся Дик. – Если найдешь хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, я откажусь от них совсем.

И действительно, в Дике можно было обнаружить лишь признаки исключительного здоровья. Он стоял с бокалом в одной руке и бутылкой виски – черной на фоне белой сорочки – в другой, и руки эти совсем не дрожали. Загорелое лицо не было ни отечным, ни исхудавшим, чистая упругая кожа светилась здоровьем. Взгляд ясен, веки не набухли, под глазами нет мешков. Статный и крепкий, словно атлет, Дик выглядел ходячим воплощением идеального здоровья. Его движения были точны и легки. Даже натренированный глаз врача не улавливал примет, неизбежно выдающих пьяницу. И внешность Дика, и поведение исключали такую возможность. Он смотрел в глаза собеседнику, не отводя взгляда, и не проявлял никаких симптомов душевного расстройства.

Несмотря на это, он был однозначно ненормален, как и его история – долгие недели депрессии, исчезнувшей по щелчку, который стер из памяти воспоминания о любви и горе. Ненормален был и внезапный взлет на вершины художественного мастерства после стольких весьма заурядных работ. Почему бы в таком случае и здесь не обнаружиться какой‐либо аномалии?

– Согласен, нет никаких признаков того, что ты злоупотребляешь возбуждающими веществами, – сказал Мервик, – но будь ты моим пациентом (не навязываюсь!), я заставил бы тебя от них отказаться и прописал бы постельный режим на месяц.

– Зачем, скажи на милость?

– Теоретически это лучшее, что ты сейчас можешь сделать. У тебя был сильный шок, о чем свидетельствуют несколько недель жестокой депрессии. Здравый смысл говорит: восстановись, побереги себя! А ты вместо этого стремительно покоряешь вершины. Признаю, тебе это как будто на пользу, к тому же ты обрел способности, которых… Ах, все это чистейшая бессмыслица!

– Что?

– Ты. Как врачу ты мне отвратителен, ибо представляешь собой исключение из теории, в которой я уверен. Я должен объяснить тебя, но пока не могу.

– В чем же теория? – поинтересовался Дик.

– Прежде всего, в принципах лечения шока. А еще в том, что для хорошей работы нужно есть и пить очень мало, а спать много. Сколько ты спишь, между прочим?

Дик задумался.

– Ну, ложусь я обычно около трех, а значит, сплю примерно четыре часа.

– И хлещешь виски, и объедаешься, как страсбургский гусь[29], и притом хоть завтра можешь бежать марафон. Пойди прочь, или уж лучше я уйду. Впрочем, ты можешь еще сломаться – тогда я буду удовлетворен. Но даже если нет, все это довольно любопытно.

Все это было Мервику не просто любопытно, а крайне интересно. Вернувшись домой, он разыскал на книжных полках темный том и открыл в нем главу под названием «Шок». То был трактат о малоизученных заболеваниях и об аномальных состояниях нервной системы, который Мервик часто перечитывал, так как питал профессиональную склонность к редким и любопытным явлениям. Следующий абзац, увлекавший его и ранее, тем вечером вызвал особенный интерес.

«Нервная система может функционировать совершенно неожиданным даже для самых опытных исследователей образом. Доподлинно известны случаи, когда паралитики вскакивали с постели при крике “Пожар!”. Известны также случаи, когда сильный шок, вызывающий глубокую депрессию сродни летаргии, сменяется аномальной активностью и вызывает к жизни способности, ранее не существовавшие или развитые весьма скромно. Такое напряжение чувств, особенно в связи с тем, что потребность во сне и в отдыхе зачастую невысока, приводит к употреблению большого количества возбуждающих средств в виде пищи и алкоголя. Наблюдения также свидетельствуют, что пациентов, испытывающих столь нетипичные последствия шока, рано или поздно настигает сильнейшее расстройство здоровья. Невозможно, однако, предугадать, какую форму оно примет. Может произойти неожиданная атрофия пищеварительной системы, белая горячка или полная утрата рассудка…»

Недели шли, Лондон плавился от июльской жары, а Элингем по-прежнему был деятелен, необыкновенно талантлив и во всех отношениях исключителен. Незаметно наблюдая за ним, Мервик оставался до крайности озадачен. Он намеревался поймать Дика на слове, если увидит хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, однако ничего подобного не наблюдалось. Леди Мэдингли несколько раз позировала Дику, и предсказания Мервика по поводу опасности их встреч совершенно не сбылись. Как ни странно, эти двое стали прекрасными друзьями. Тем не менее все чувства к ней в Дике действительно умерли, и он писал ее, словно натюрморт, а не женщину, перед которой когда‐то преклонялся.

Как‐то июльским утром леди Мэдингли позировала в его студии. Дик, против обыкновения, был молчалив, грыз кончик кисти, хмурился, глядя то на холст, то на нее, а потом с досадой воскликнул:

– Потрет так похож на вас, и все же это не вы! Разница огромная. Как я ни старался, вы будто слушаете гимн в диезной тональности, сочиненный объевшимся органистом. А это совсем на вас не похоже.

Леди Мэдингли рассмеялась.

– Да вы настоящий мастер, если вам удалось отразить все это в портрете!

– Так и есть.

– И где же вы это во мне увидели?

Дик вздохнул.

– В ваших глазах, естественно. Все ваши чувства отражаются у вас в глазах. Помните, мы когда‐то говорили об этом: вы словно животное, которое тоже выражет чувства взглядом.

– Хм. Разве собаки не рычат? Кошки не царапаются?

– Это практические меры, а в остальном животные, как и вы, говорят лишь взглядом там, где люди задействуют рот, лоб и прочее. Довольная собака, ждущая собака, голодная собака, ревнивая собака, разочарованная собака – все это читается по глазам. Пасть пса ничего не выражает, а тем более пасть кошки.

– Вы часто говорили, что я из кошачьих, – невозмутимо заметила леди Мэдингли.

– О да! Возможно, взглянув в глаза кошке, я пойму, в чем изъян моего портрета. Благодарю за подсказку! – Дик отложил палитру и подошел к столику, где стояли бутылки, лед и кувшины с водой. – Желаете чего‐нибудь выпить этим знойным утром?

– Нет, спасибо. Итак, когда же последний сеанс? Вы сказали, что остался всего один.

Дик выпил.

– Я отправляюсь с портретом за город, чтобы написать фон, о котором вам говорил. Если повезет, на это уйдет три дня напряженной работы, если нет – неделя или больше. Ах, какой это будет фон! Слюнки текут!.. Словом, как насчет следующей недели?

Леди Мэдингли записала дату в крошечном блокнотике с золотой обложкой, инкрустированной драгоценными камнями.

– Следует ли ожидать, что на портрете появятся кошачьи глаза вместо моих? – поинтересовалась она, проходя мимо длинного холста, натянутого на подрамник.

Дик рассмеялся.

– Вы вряд ли заметите разницу. Странно, что вы всегда напоминали мне кошку, хотя я питаю к ним полуобморочное отвращение.

– Обсудите эту метафизическую загадку со своим другом, господином Мервиком.

К тому моменту фон портрета представлял собой несколько неопределенных пятен пурпурного и бриллиантового зеленого. Слюнки предвкушения потекли бы у любого художника: ведь за спиной леди Мэдингли предполагался резной зеленый трельяж, по которому, почти скрывая узор, будет густо виться пурпурный ломонос[30] во всей красе блестящих листьев и звездчатых цветков. Лишь узкая полоска бледного летнего неба вверху и дорожка серо-зеленой травы у ног, а все остальное пространство займет это зелено-пурпурное буйство цвета – очень смелый художественный ход.

Писать фон Дик собирался в своем летнем домике неподалеку от Годалминга, где обустроил в саду нечто вроде уличной студии – полукомнату под навесом, открытую с северной стороны и огороженную тем самым зеленым трельяжем, который в это время года весь был усеян пурпурными звездами. Дик уже представлял, как расцветет на этом фоне странная бледная красота его модели в атласном сером платье и огромной серой шляпе, с белокурыми локонами, кожей цвета слоновой кости и светлыми глазами, отливающими то голубым, то серым, то зеленым. Такое стоило предвкушать, ибо нет для человека другого столь неподдельного наслаждения, чем то, которое дарует творчество.

Неудивительно, что Дик ехал в Годалминг, полный веселого возбуждения. Он намеревался сделать свою картину почти живой: каждая пурпурная звездочка ломоноса, каждый зеленый листочек, каждая дощечка трельяжа будет наполнять потрет настоящим сиянием, как вечерние сумерки превращают звезды в искрящиеся бриллианты. План был выверен, главное созвездие – фигура леди Мэдингли – уже взошло, оставалось окружить его зелено-пурпурной ночью, чтобы оно засияло.

Сад Дика занимал маленький клочок земли, окруженный кирпичной стеной. Пространство он обустроил весьма оригинально: большую часть и без того крошечной лужайки занимала студия площадью двадцать пять на тридцать футов. С одной стороны ее ограничивала сплошная деревянная стена, а с юга и востока – два трельяжа, по которым вились растения. Напротив висели восточные драпировки из Сирии.