Эдвард Фредерик Бенсон – Колодец желаний (страница 5)

– Оболтус согласен, – сказал я, поскольку знал: моему отцу тоже совсем не хочется, чтобы я весь август торчал в Лондоне.

– Не забывай, что оболтус должен быть милягой, – заметил Хью. – А впрочем, главное, что ты едешь; это дельно. Скоро сам поймешь, что мой родитель разумел, говоря «Гарт парализует волю». Просто Гарт есть Гарт.

К концу следующей недели мы уже были на месте, и вот что я должен сказать: с тех пор я повидал немало красот, но ни одна не оставила столь сильного, столь волшебного первого впечатления, ни от одной не занялся мой дух так, как он занялся тем памятным душным августовским вечером, когда мы с Хью подъезжали к Гарт-плейс. Примерно милю дорога шла лесом, петляя меж холмов; затем кэб выскочил из-под навеса ветвей, будто из туннеля, и в прозрачных сумерках мне открылся приземистый серый особняк. Над ним полыхала вечерняя заря, перед ним лежали зеленые лужайки, а воздух был напоен первозданным покоем. Казалось, сама суть Англии, сам ее дух нашли воплощение в этой усадьбе; с южной стороны виднелась полоска воды – то было море; с остальных трех сторон Гарт-плейс окружали реликтовые леса. Подобно дубам, подобно бархатным лужайкам, дом вырос из земли, и земные соки поныне щедро питали его. И если Венеция восстала из морских зыбей, если Египет обязан своим появлением таинственному Нилу, то Гарт, без сомнения, был порожден доисторическим британским лесом.

Перед ужином у нас было время для прогулки, и Хью наскоро пересказал мне историю Гарт-плейс. Выяснилось, что семейство Верраллов владеет усадьбой со времен королевы Анны [4].

– Однако мы здесь пришельцы, – добавил Хью, – и это вторжение не делает нам чести. Мои предки были арендаторами. Видел ферму на вершине холма? Вот там-то они и трудились, а усадьба принадлежала Гартам. Именно один из Гартов построил этот дом, и было это еще при Елизавете [5].

– Значит, здесь должно обитать привидение, – сказал я. – Куда же такому особняку – и без потусторонней сущности? И не отпирайся, все равно не поверю, что какой-нибудь из Гартов не маячит ночами в здешних залах и коридорах.

– Чем-чем, а призраком я тебя не попотчую, – возразил Хью. – Ты опоздал, приятель; лет сто назад здесь, разумеется, водился призрак Гарта.

– Куда же он делся? – спросил я.

– Насчет призрака не знаю, – отвечал Хью, – а вот что касается самого места, похоже, оно, как бы это сказать, выдохлось. Сам подумай, разве не наскучит призраку торчать все в одном и том же доме, будто прикованному, шнырять вечерами по саду, дежурить в коридорах и спальнях ночами, если никто не обращает на него внимания? Моих предков не волновало, обитает в доме призрак или нет. Вот он и испарился.

– И чей же он был?

– Последнего из Гартов, того, который жил при королеве Анне. А случилось вот что. В семье моих предков вырос младший сын – мой полный тезка; он отправился в Лондон искать счастья, быстро разбогател, а когда достиг зрелых лет, забрал себе в голову, что должен сделаться деревенским джентльменом и обзавестись собственной усадьбой. Здешние края всегда ему нравились, и вот он сюда вернулся, поселился в деревне и вроде жил-поживал – а сам, конечно, вынашивал планы далеко идущие, ведь усадьба в ту пору находилась в руках некоего Фрэнсиса Гарта, субъекта необузданного, сильно пьющего и вдобавок любителя азартных игр. Мой предок Хью Верралл вечер за вечером являлся сюда и обирал Гарта за карточным столом. У Гарта была единственная дочь, естественно, наследница усадьбы; Хью подкатывал к ней, имея намерение жениться, но быстро понял, что этот номер у него не пройдет. Тогда он сменил тактику. Ничего нового он не придумал, все вышло по шаблону: Фрэнсис Гарт, который уже задолжал моему предку около тридцати тысяч фунтов, поставил на кон усадьбу против этого долга, проиграл и потерял и деньги, и дом, и землю. Шуму тогда было много; судачили и об игральных костях с грузиками, и о крапленых картах, но доказать ничего не сумели. Хью выставил Фрэнсиса вон и завладел поместьем. Фрэнсис прожил еще несколько лет – его пустили в коттедж батрака; по вечерам вот по этой тропе бедняга добредал до своего бывшего дома, останавливался под окнами и проклинал новых обитателей. Когда Фрэнсис умер, в доме объявился призрак; ну а потом исчез и он.

– А может, не исчез; может, он силы копит? – предположил я. – Хочет вернуться во всей своей призрачной мощи, потому что нельзя такому особняку без собственного привидения.

– Увы, нет никаких следов Фрэнсиса Гарта, – вздохнул Хью. – Точнее, один след – следочек – имеется; но, право, такой слабенький, что и говорить о нем неловко.

– Очень даже ловко, – обрадовался я. – Выкладывай.

Вместо ответа Хью указал на фронтон над парадной дверью. Под ним, в треугольнике под кровлей, я увидел большой квадратный камень, определенно гораздо более древний, нежели остальные камни фасада. Камень этот резко выделялся на общем фоне, ибо его шероховатая поверхность носила следы резьбы – еще можно было различить геральдический щит, даром что герб, сей щит украшавший, стерся полностью.

– Сам знаю, что глупо, – заговорил Хью, – а только мой отец помнит, как сюда поместили этот камень. Это сделал отец его отца; на щите был вырезан наш герб – но ты видишь только очертания щита, не так ли? Странно вот что: камень добыт здесь же, как и все плиты, из которых выстроен дом; но едва его сюда поместили, как он начал разрушаться, и в какие-нибудь десять лет наш герб полностью исчез. Другие камни, заметь, прекрасно сохранились; им время нипочем.

Я рассмеялся.

– Да ведь это работа Фрэнсиса Гарта! Есть еще силёнка в старом обормоте!

– Иногда и мне так кажется, – кивнул Хью. – Правда, я ни разу не видел здесь ничего хоть каким-то боком относящегося к привидениям и ни о чем таком не слышал – но я постоянно чувствую нечто; мне кажется, будто за мной наблюдают, будто некая сущность чего-то терпеливо ждет. Она никак себя не проявляет – но она рядом.

Хью еще не закончил свою речь, когда я уловил намек на присутствие этой самой сущности – зловещей, пагубной. Впрочем, впечатление было мимолетнейшее – чуть явив себя, сущность сгинула, и снова все задышало дивной прелестью и дружелюбием; поистине, решил я, если и есть где обитель покоя, как его понимали в старину, то она здесь, в Гарт-плейс.

Мы с Хью зажили превосходно. Нас давно связывала искренняя дружба; между нами не возникало недопониманий, мы говорили, когда чувствовали к тому расположение, а если беседа наша прерывалась, то тишина, отнюдь не напряженная, длилась ровно до тех пор, пока либо Хью, либо я не нарушал ее самым естественным образом. Каждое утро мы часа по три сидели над учебниками, но к обеду занятия наши бывали окончены, книги отложены до завтра, и мы отправлялись на море – купаться. Путь наш лежал через низменность, затопляемую приливами; или же мы бродили по лесу, или играли в шары на лужайке за домом. Зной разнеживал нас; мы, временные обитатели долины, защищенной холмами, уже и не помнили, каково это – чувствовать себя энергичными. Впрочем, как отец Хью и утверждал, такое состояние было характерно для каждого, кто поселился в Гарт-плейс: хороший аппетит, крепкий сон и полное здравие при отсутствии желаний, стремлений и порывов. Мы уподобились лотофагам, забыли о тревогах и отдались плавному потоку дней и ночей. Мы не раскаивались в своей лености, нас не мучила совесть; мы испытывали довольство жизнью сродни кошачьему, и самый дух Гарт-плейс безмолвно одобрял нас за это. Но, по мере того как шло время, я все яснее отдавал себе отчет в следующем: за нами обоими идет наблюдение, и чем дальше, тем острее мы сознаем незримое присутствие некой сущности.

Так минула неделя или около того; в очередной знойный, безветренный день мы отправились к морю, чтобы наскоро искупаться перед ужином, хотя по всем признакам близился шторм. Он грянул скорее, чем мы думали, – до дому оставалось не меньше мили, когда при полном безветрии на нас обрушился ливень. Тучи заволокли небо, создав эффект поздних сумерек; к тому времени, как мы с Хью ступили на тропу, что бежала параллельно ручью, видному из фасадных окон, мы оба были мокры до последней нитки. Перед нами маячил мостик; на нем я увидел мужскую фигуру и невольно задумался, что вынуждает этого человека стоять под проливным дождем, почему он не ищет укрытия. Стоял же он неподвижно, вперив взор в фасад особняка; проходя мимо, я пристально взглянул ему в лицо и тотчас понял, что оно мне откуда-то знакомо – вот только откуда? Где я мог его видеть? Увы, память не давала подсказок. Мужчина был не молод и не стар; я видел его лицо в профиль, и оно, чисто выбритое, смуглое, костистое, потрясло меня выражением злобы. Однако, рассудил я, всякий волен стоять под дождем и таращиться на особняк; мне до этого дела быть не должно. Впрочем, удалившись от незнакомца шагов на двенадцать, я все-таки шепнул Хью:

– Интересно, что здесь понадобилось этому субъекту?

– Какому еще субъекту? – удивился Хью.

– Да вон тому, который застыл на мостике; мы только что прошли мимо него, – пояснил я.

Хью оглянулся.

– Там же никого нет.

Действительно, незнакомец словно испарился, причем за считаные секунды; едва ли темнота, пусть и такая густая, могла скрыть его так быстро. Тогда-то мне впервые и подумалось, что вовсе не человеку из плоти и крови я глядел в лицо.