Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 75)

Оба всадника были поставлены в противоположных концах арены и по сигналу, данному Пансой, бросились одновременно друг к другу во весь карьер, – каждый оборонялся своим круглым щитом и держал наготове свой легкий, но негнущийся дрот. Очутившись шагах в трех от противника, Бербикс вдруг осадил коня и сделал поворот, а пока Нобилиор продолжал скакать, противник атаковал его. Щит Нобилиора, быстро и ловко подставленный, отразил удар, который иначе был бы роковым.

– Молодец, Нобилиор! – кричал претор, подавая первый сигнал к рукоплесканиям.

– Прекрасный удар, Бербикс! – подхватил Клавдий со своего места.

Из конца в конец пронесся могучий ропот, прерываемый криками.

Забрала обоих всадников были опущены (как и у рыцарей позднейшей эпохи), однако голова все-таки являлась главной мишенью для нападения, и Нобилиор, поворотив коня с неменьшей ловкостью, чем противник, направил свое копье прямо в шлем врага. Бербикс поднял щит, чтобы оборонить себя, но его зоркий противник, вдруг понизив свое орудие, пронзил его грудь. Бербикс зашатался и упал.

– Нобилиор! Нобилиор! – ревела толпа.

– Я проиграл десять сестерциев, – сквозь зубы процедил Клавдий.

– Habet (довольно), – произнес Панса предусмотрительно.

Чернь, еще не успевшая ожесточиться, подала сигнал к пощаде. Но когда приблизились служащие при арене, они убедились, что милосердие подоспело чересчур поздно. У галла было насквозь пронзено сердце, а глаза его застыли в неподвижности смерти. Ручей темной крови, уносившей жизнь, стекал на песок и опилки.

– Какая досада, что так скоро кончилось, – сказала вдова Фульвия. – Стоило ли из-за этого беспокоиться?

– Да мне и не жаль Бербикса. Всякий мог догадаться, что Нобилиор делает финту. Смотрите, тело зацепили роковым крюком. Его тащат в сполиариум, посыпают арену свежим песком! Панса ничего так не жалеет, как то, что он недостаточно богат, чтобы посыпать арену киноварью и бурою, как этот делал Нерон.

– Ну, что ж, бой был непродолжителен, зато он быстро удался. Вот мой красавец Лидон, уже на арене, а также и гладиатор с сеткой и другие, с мечами! О, как мило!

Теперь на арене было шесть бойцов. Нигер со своей сетью против Спора, вооруженного щитом и коротким, широким мечом. Лидон с Тетраидесом, совершенно нагие, кроме небольшого пояса вокруг бедер, вооруженные каждый только тяжелым греческим цестом, и два гладиатора из Рима, закованные в стальные латы и вооруженные одинаково громадными щитами и остроконечными мечами. Так как вступительный бой между Лидоном и Тетраидесом был не так смертелен, как состязание между другими бойцами, то не успели они дойти до середины арены, как остальные, словно по взаимному соглашению, отступили на мгновение, чтобы посмотреть, чем решится состязание, и подождать, прежде чем более смертоносное оружие заменит цест и они сами вступят в бой. Они стояли, опершись на свое оружие, в отдалении друг от друга, пристально уставив взор на бой, который хотя и не был достаточно кровопролитен, чтобы страстно увлекать чернь, однако все-таки интересовал ее, потому что был происхождением из Греции, страны предков.

На первый взгляд казалось трудным найти более неподходящую пару. Тетраидес, хотя ростом был не выше Лидона, но весил значительно больше. Вообще считалось, что дородность благоприятна в бою цестом, и Тетраидес развивал, насколько мог, свое наследственное расположение к полноте. Плечи его были в косую сажень, а ноги плотны, коренасты и слегка выгнуты наружу, – словом, он отличался таким сложением, какое свидетельствует о силе в ущерб красоте. Лидон, наоборот, стройный почти до худобы, был сложен удивительно красиво и пропорционально, и знаток мог заметить, что хотя мускулы его были не так развиты, как у его противника, зато они были плотные и словно железные. Пропорционально он был также подвижнее, так как был не так мясист, и надменная улыбка на его решительном лице, представлявшем редкий контраст с тяжеловесной тупостью на лице его врага, внушала уверенность зрителям и вместе с надеждой возбуждала в них жалость, так что, невзирая на неравенство их кажущихся сил, расположение толпы было настолько же на стороне Лидона, как и на стороне Тетраидеса.

Кто знаком с современными кулачными боями, кто видал, какие тяжелые, сокрушающие удары способен наносить человеческий кулак, искусно направленный, легко может понять, как эта способность усилилась бы, если б прикрепить вокруг руки на ремнях до самого локтя кожаный поручень, часто еще снабженный страшным орудием в виде железной пластинки или же свинцовой гири у суставов. А между тем вместо того, чтобы усилить интерес состязания, это скорее ослабляло его, ибо сокращало его продолжительность. Очень немногих ударов, удачных и нанесенных по всем правилам науки, было достаточно, чтобы закончить состязание, следовательно, оно не давало возможности развернуть свою энергию, ловкость и стойкую выдержку – качества, которые мы именуем удальством и которые в английском современном бое усиливают интерес и возбуждают до высшей степени сочувствие к храбрецу.

– Защищайся! – проревел Тетраидес, все ближе и ближе надвигаясь на противника, в то время как тот скорее кружился вокруг него, нежели отступал.

Лидон отвечал только гневным взглядом своих быстрых, зорких глаз. Тетраидес нанес удар с силой кузнечного молота по наковальне, но Лидон проворно опустился на одно колено и удар пронесся над его головой. Ответ Лидона был не так безобиден. Он быстро вскочил на ноги и направил цест прямо в широкую грудь противника. Тетраидес пошатнулся, толпа разразилась возгласами.

– Не везет тебе сегодня, – сказал Лепид Клавдию, – проиграл уже одно пари, а теперь, кажется, проиграешь и другое.

– Клянусь богами! Моя бронза пойдет с аукциона, если это случится. Я поставил не менее ста сестерциев на Тетраидеса. Ага! Он оправляется!.. Меткий удар, он рассек плечо Лидону. Браво, Тетраидес! Браво!

– Но Лидон не плошает. Клянусь Поллуксом! Он сохраняет присутствие духа. Смотри, как ловко он уклоняется от этих рук, подобных молотам, увертываясь то туда, то сюда и описывая круги. Ах! Бедный Лидон! Опять ему досталось.

– Три против одного на Тетраидеса! Что ты на это скажешь, Лепид?

– Ладно, девять сестерциев против трех, – пусть будет по-твоему. Как, опять Лидон? Он остановился и тяжело дышит… Клянусь богами, он упал! Нет, он опять вскочил на ноги. Молодец, Лидон! Однако Тетраидес ободрился. Он громко хохочет и бросается на противника.

– Дурак, успех ослепляет его, ему бы следовало быть осторожнее. У Лидона рысьи глаза, – пробормотал сквозь зубы Клавдий.

– А, смотри-ка, Клавдий, твой Тетраидес спотыкается! Опять удар… Он падает, падает!

– Значит, земля оживила его, – опять он на ногах, но по лицу его струится кровь.

– Клянусь Громовержцем! Лидон выигрывает… Смотри, как он наступает. Этот удар в висок способен быка свалить, он сокрушит Тетраидеса. Снова он упал, не может двинуться. Habet, habet!

– Habet! – повторил Панса. – Уберите их, дайте им кольчуги и мечи.

– Благородный эдил, – сказал один из служащих, – мы боимся, что Тетраидес не оправится вовремя. Как бы то ни было, постараемся.

Несколько минут спустя прислужники, утащившие с арены ошеломленного, лишившегося чувств гладиатора, вернулись с огорченными лицами: опасались за его жизнь, он оказался совершенно неспособным появиться снова на арене.

– В таком случае, – отвечал Панса, – оставить Лидона заместителем. Первого же побежденного гладиатора он заменит против победителя.

Толпа сочувственными криками одобрила это решение, затем снова воцарилась глубокая тишина. Заиграли трубы. Четверо бойцов очутились друг перед другом наготове и вполне снаряженные.

– Знаешь ты этих римлян, Клавдий? Принадлежат они к числу знаменитостей или к простой посредственности?

– Эвмолпий хороший боец из второстепенных, Лепид. Непимия, того, что поменьше ростом, я никогда не видал, но он сын одного из императорских фискалов[27] и прошел хорошую школу, без сомнения. Это будет хорошее состязание, но мне опостылели игры, отыграть свои деньги я уже не могу – все кончено, я разорен. Проклятый Лидон! Кто мог подозревать, что он так ловок?

– Послушай, Клавдий, я, пожалуй, сжалюсь над тобой и принимаю твое пари за этих римлян.

– В таком случае я ставлю десять сестерциев на Эвмолпия!

– Что ты? Ведь Непимий – новичок! Нет, нет, это чересчур рискованно.

– Ну, так десять против восьми.

– Согласен.

В то время, как началось таким образом состязание в амфитеатре, на верхних скамьях был зритель, для которого игры имели захватывающий, мучительный интерес. Престарелый отец Лидона, несмотря на то, что как христианин, питал отвращение к зрелищам, в своем смертельном беспокойстве за сына не мог устоять против желания увидеть решение его участи. Одинокий, среди яростной толпы чужих людей, подонков черни, старик ничего не видел, ничего не чувствовал, кроме присутствия своего удальца-сына! Ни звука не сорвалось с губ, когда дважды он видел его падающим наземь, он только побледнел и весь задрожал. Но он испустил глухой крик, когда победа осталась за его сыном, не зная, увы, что эта победа – только прелюдия к еще более страшному бою.

– Мой храбрый мальчик! – молвил он, отирая слезы.