Эдвард Булвер-Литтон – Последние дни Помпеи (страница 54)

Солнце уже садилось, и пирующие пробыли за столом уже несколько часов, но они этого не замечали, так как дневной свет не проникал в зал пира. Однако утомленный сенатор и воин, которому надо было возвращаться в Геркуланум, встали из-за стола и первые подали сигнал расходиться.

– Погодите еще немного, друзья мои, – остановил их Диомед, – если уж вы непременно желаете уйти так рано, вы должны, по крайней мере, принять участие в нашей заключительной забаве.

С этими словами он знаком подозвал одного из рабов и шепнул ему что-то. Раб вышел и тотчас же вернулся с небольшой чашей, содержавшей несколько табличек, тщательно запечатанных и по виду совершенно одинаковых. Каждый гость должен был купить одну из табличек за самую мелкую серебряную монету. Главная соль этой лотереи (любимого развлечения Августа, который и ввел ее в употребление) заключалась в неравенстве, а иногда и в несоответствии выигрышей, обозначенных на табличках. Например, поэт с гримасой вытянул одну из своих поэм (известно, что ни один доктор не проглотит охотно свое собственное лекарство). Воину досталась пачка шпилек, что подало повод к остротам по поводу Геркулеса и прялки. Вдова Фульвия получила большой кубок, Юлия – мужскую пряжку, а Лепид – коробку с дамскими мушками. Самый подходящий выигрыш выпал на долю игрока Клавдия – он побагровел от досады, вытащив коробку с фальшивыми костями[24]. Веселье, вызванное этими курьезными выигрышами, было несколько омрачено приключением, которое все сочли зловещим предзнаменованием. Главку достался самый ценный приз – небольшая мраморная статуя Фортуны, работы греческого художника. Но раб, передавая ему статую, уронил ее, и она разбилась вдребезги.

Трепет ужаса охватил собрание, и все в один голос взмолились к богам, прося их предотвратить беду.

Один Главк, хотя и был суеверен в душе не менее остальных гостей, сделал вид, что это нисколько не взволновало его.

– Прелестная неаполитанка, – нежно прошептал он, обращаясь к Ионе, побледневшей, как мрамор статуи, – мне понятен смысл этого предзнаменования: оно означает, что Фортуна, отдавая мне тебя, уже не может дать ничего лучшего. Она разбивает свой образ, чтобы оставить мне только твой.

Желая рассеять впечатление, произведенное этим случаем на собрание, которое, принимая во внимание степень цивилизации гостей, могло бы показаться чудовищно суеверным, если б нам не случалось и теперь видеть, как дамы часто приходят в меланхолическое настроение и выходят из комнаты, если за столом тринадцать человек, словом, чтобы сгладить это впечатление, Саллюстий обвил свой кубок цветами и провозгласил здоровье хозяина дома. За сим следовал тост за императора, и, наконец, выпив прощальный кубок в честь Меркурия, посылающего приятные сны, общество заключило пир последним омовением и стало расходиться.

Экипажи и носилки мало употреблялись в Помпее, отчасти вследствие чрезвычайно узких улиц, отчасти благодаря небольшим размерам самого города. Большинство гостей, надев свои сандалии, снятые ими при входе в зал пиршества, и закутавшись в плащи, отправились домой пешком, в сопровождении своих рабов.

Между тем Главк, простившись с Ионой, вернулся к лестнице, ведущей вниз, в покои Юлии, один из рабов проводил его в комнату, где дожидалась Юлия.

– Главк, – молвила она, потупив глаза, – я вижу, ты действительно любишь Иону, – она так красива!

– Юлия настолько прелестна сама, что может быть великодушной, – отвечал грек. – Да, я люблю Иону. Желаю тебе, чтобы среди всей молодежи, увивающейся вокруг тебя, нашелся хотя один поклонник, столь искренний.

– Да ниспошлют мне боги такого же преданного. Вот, Главк, жемчуг, который я назначаю в подарок твоей невесте. Пусть она носит его на здоровье, молю о том Юнону!

С этими словами она передала Главку футляр с ниткой довольно крупного и ценного жемчуга. В то время там распространен был обычай делать подарки помолвленным, так что Главк без всяких затруднений принял ожерелье. В душе, однако, гордый афинянин решил отплатить за этот подарок другим, второе дороже. Юлия, не дав ему времени поблагодарить ее, налила немного вина в небольшой кубок.

– Ты пил много тостов с отцом моим, – сказала она улыбаясь, – выпей один со мной, за здоровье и счастье твоей невесты!

Прикоснувшись губами к кубку, она подала его Главку. Этикет требовал, чтобы Главк выпил все до последней капли, – он поспешил осушить кубок. Юлия, не подозревая обманной проделки Нидии, наблюдала за ним сверкающими глазами. Хотя колдунья и предупредила ее, что действие снадобья может быть и не мгновенным, она, однако, твердо надеялась, что сила чар не замедлит обнаружиться. Каково же было ее разочарование, когда она увидела, что Главк холодно поставил кубок на место и продолжал разговаривать с ней прежним любезным тоном, но без малейшего волнения, и хотя она удерживала его у себя, насколько позволяли приличия, но никакой перемены не произошло в его обращении

– Зато завтра, – подумала она с упоением, оправившись от минутного разочарования, – завтра… берегись, Главк!

И в самом деле, горе Главку!

IV. Ход рассказа прерывается неожиданным эпизодом

В тоске и беспокойстве Апекидес весь день бродил, не находя себе места, по самым уединенным окрестностям города. Солнце медленно близилось к закату, когда он, наконец, остановился на пустынном берегу Сарна. Сквозь зелень и виноградные лозы белели вдали здания города. В это укромное место не доносилось ни звука, ни гула людской суеты. На зеленеющих берегах мелькали ящерицы и кузнечики. Кое-где в густой листве внезапно раздавалась песня одинокой птицы и сразу замолкала. Кругом царила глубокая тишина, но еще не тишина ночи. В воздухе все еще чувствовалась свежесть и дневное оживление, в траве копошились насекомые. На противоположном берегу белая, грациозная коза пощипывала траву, подходила к берегу и останавливалась у воды, чтобы напиться.

Апекидес стоял у реки, задумчиво поглядывая на волны, как вдруг возле него раздался лай собаки.

– Молчи, бедный дружище, – проговорил чей-то голос поблизости, – незнакомец не сделает вреда твоему господину.

Новообращенный узнал этот голос и, обернувшись, увидал таинственного старика, которого он видел на сборище назареян.

Старик сидел на камне, обросшем мохом, возле него лежал посох и сумка. У ног его свернулась небольшая мохнатая собачка, его спутница во многих опасных странствиях.

Один вид этого старика был бальзамом для измученной души новообращенного. Он подошел к нему и, попросив благословения, сел с ним рядом.

– Ты уже собрался в дорогу, отец мой? – сказал юноша. – Ты покидаешь нас?

– Сын мой, – отвечал старик, – не много дней осталось мне прожить на этом свете, и я пользуюсь ими, как мне подобает, странствуя с места на место, укрепляя тех, кто собирается во имя Господне, всюду проповедуя славу Сына Божия, явившуюся рабу Его.

– Говорят, ты сам видел Христа?

– Да, и Он воскресил меня из мертвых. Знай же, юный прозелит, обращенный в новую веру. В далекой Иудее, в городе Наине жила вдова, смиренная душой и с сокрушенным сердцем. Единственным звеном, привязывавшим ее к жизни, был сын, которого она любила нежной, грустной любовью, ибо он напоминал ей умершего мужа. И этот сын умер. Посох, служивший ей опорой, был сломан. Елей иссяк в сосуде вдовы. Мертвеца положили в гроб, но когда его проносили близ городских ворот, где собралась толпа народу, вопли вдруг замолкли, так как в эту минуту проходил мимо Сын Божий. Мать, следовавшая за гробом, тихо плакала, и всякий, кто смотрел на нее, видел, что сердце ее разбито. И Господь сжалился над нею, прикоснулся к гробу и сказал: «Говорю тебе, встань!» Мертвец ожил и взглянул в лицо Господа. О! Какое спокойное, торжественное чело, какая несказанная улыбка, какое печальное, изможденное заботами лицо, освещенное Божественной добротой! Оно рассеяло тень могилы! Я встал, я заговорил, я ожил, я очутился в объятиях матери… Да, я воскрес из мертвых! Народ поднял крик восторга, погребальные рожки зазвучали ликующей песнью. Отовсюду слышались восклицания: «Господь посетил народ свой!» Но я ничего не слышал, ничего не чувствовал и не видел, кроме лица Спасителя!

Старик замолк, глубоко взволнованный. Юноша почувствовал, что кровь его стынет и волосы подымаются дыбом, – он видел перед собой человека, познавшего тайну смерти!

– До тех пор, – продолжал сын вдовы, – я был таким же, как и все люди: легкомысленным, ни о чем другом не помышляющим, как о любви и наслаждениях. Мало того, я чуть не увлекся темными учениями саддукеев! Но восстав из мертвых, пробудившись от страшных снов, тайну которых уста мои не дерзают открыть, возвращенный на землю, чтобы свидетельствовать о могуществе Небес, снова ставший смертным в доказательство бессмертия, я стал совсем другим человеком. О, злосчастный погибший Иерусалим! Того, Кто дал мне жизнь, я видел преданным на страшные муки и позорную смерть! В несметной толпе я видел сияние, остановившееся и сверкавшее над крестом. Я слышал вопли черни, – я кричал, бесновался, угрожал, но никто не обращал на меня внимания. Меня затерли в сутолоке, голос мой был заглушен ревом нескольких тысяч народу. Но даже и тогда, в моем горе и среди Его мучений, мне казалось, что очи Богочеловека ищут моих очей, на устах Его мелькала улыбка, в знак того, что Он покорил смерть, эта улыбка заставила меня умолкнуть, и я успокоился. Что для Него смерть, когда Он извлек меня из могилы? Косые лучи солнца озаряли Его бледные, мощные черты – и вдруг потухли. Тьма пала на землю. Как долго она продолжалась, не знаю. Сквозь мрак раздался резкий, страшный крик!.. И все замолкло.