Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 78)

— Тут есть главврач?

— Была… Видимо, занята. У меня тетка здесь медсестрой работает, хотела ей дозвониться… Не отвечает почему-то. Наверное, нам лучше самим в аптеку… Или нет, мы с Ромой в аптеку, а ты подожди.

— Кого?

— Вдруг кто придет? Задержишь его! А мы мази от ожогов купим и вернемся. Мы быстро! Минут пятнадцать!

Аглая схватила Романа за руку и выволокла наружу. Я остался в приемном покое один, и мне немедленно стали слышаться шаги и смех из коридора.

Некоторые собаки умеют многозначительно смеяться.

Интересно, почему нет дежурного?

Ладно, подождем.

Я достал телефон.

«Пчак-хвон-до». Целых два обновления. Не хотелось смотреть сейчас, не мог избавиться от ощущения, что Шарик поджидает в коридоре; Остапа Вислу стоило смотреть в спокойной обстановке, с наслаждением. Сидел, вертел брошюру НЭКСТРАНа про будущее здесь.

Прождал двадцать минут, но ничего не изменилось. Дежурный врач не показался, Шарик тоже, оставаться в больнице было глупо. Я отложил брошюрку и вернулся к «восьмерке».

Едва запустил двигатель, как позвонила Аглая. Сообщила, что можно больше не ждать, что она купила мазь, довезла Романа до Снаткиной, и теперь он отдыхает, намазанный по локоть, а ей пора, она ведет сегодня дополнительные занятия, а мне бы стоит Романа навестить, ему нехорошо, созвонимся.

Созвонимся.

Пришлось ехать к Снаткиной.

Признаться, покинул больницу с облегчением. Интересно, в ней кто-нибудь сейчас лежит? Мужик с треугольной кошкой, угоревшие рыбаки, прочие люди.

Роман нашелся у Снаткиной на веранде. Похоже, его на самом деле повело от антигистаминных, он сидел на диване в расплывшемся состоянии и даже без футболки напоминал участника съезда короткометражных кинематографистов; руки Романа были густо покрыты желтой мазью, пятна сквозь нее едва не просвечивали. Я попинал Романа в ногу, он не проснулся, но улыбнулся в ответ. Пришлось достать его из дивана, определить более-менее вертикально, оттащить в комнату и уронить в койку. Слегка ударив о стену, но без этого никак.

На звук явилась Снаткина, оценила и констатировала:

— Борщухой пожгло. Теперь пятнистый будет, как химик, — у нас в конторе химик работал, вся морда в таких заплатах. Ничего, через полгода само пройдет. Правда, есть один способ…

Я рассмеялся, поскольку догадался, что сейчас предложит Снаткина. Но Снаткина предложила другое.

— Надо обмотаться — и на ночь в погреб.

— Я это ему предлагал, — сказал я. — Не хочет обматываться.

— Так надо пленкой, а не простыней!

Снаткина вышла.

— Рома! — позвал я.

Роман не проснулся. Ничуть не сомневался, что надо не простыней.

Я вышел за Снаткиной. Она сидела на ступенях веранды и точила треугольным напильником ногти на левой руке.

— Бабка тебе велела не приезжать, — сказала Снаткина. — Наказывала, чтобы ты подальше держался, посылки тебе отправляла, нам говорила — человеком стал.

Говорила. Наказывала. Не стал.

— Что опять приперся-то? Нельзя тебе здесь.

— Почему нельзя?

Снаткина не ответила, переменила напильник в левую руку, стала точить правую. Я заметил, что процедуру Снаткина совершает не кое-как, а над гладким рекламным листком, видимо, она копила ногтевую муку для некоторых целей. Например, добавляет пиленые ногти в оладьи, чем поддерживает свою костяную структуру.

— Нельзя — и все, — Снаткина указала на меня напильником. — Он тебя чует.

— Кто?

— Чует.

Снаткина постучала напильником по полу, собрала добытую субстанцию в рекламный листок.

— Он сразу чует, — повторила Снаткина. — А я тебе дам кое-что.

Снаткина бросила напильник и кинула мне круглую железную баночку со звездой на крышке, вьетнамский бальзам.

— Мажься, это поможет.

— От всего? — спросил я.

— От всего, — подтвердила Снаткина.

— Спасибо.

Я обещал мазаться.

— Это она меня научила, — сказала Снаткина. — Твоя бабка.

— Чему?

— Ногти напильником точить.

Я удалился.

По пути в котельную я заехал в продуктовый и купил буханку черного, помидоры, плавленый сыр и овсянку; продавщица в магазине показалась мне знакомой. Вернувшись к котельной, вооружился плоскогубцами и достал пулю из заднего сиденья «восьмерки». В пулях я не разбирался, но на всякий случай завернул ее в бумагу и убрал в кейс ноутбука.

Вскипятил воды и заварил кашу.

Крыша котельной подрагивала от жары. День длинный и бешеный, я попытался найти в душе огня для «Пчак-хвон-до» или хотя бы для «Угара муниципий», но сил на них не оставалось. Я лежал на раскладушке, смотрел в потолок и вяло перебирал в памяти произошедшее.

Утро.

Дочь Монтесумы.

Хазина с «ярыгиным».

Аглаю и дурака Романа.

Пустую больницу, деловитого Шарика.

Снаткину.

Аглаю.

Я мог поспорить, что Хазин, увидев Аглаю, едва не обделался от ужаса.

Зачесалась рука, левая, между пальцами. Борщевик, видимо, подхватил от Романа.

Я достал из кармана баночку мази Снаткиной, невольно представил, из чего она составляла это снадобье: толченая чага, каменное масло, грибы-жировики, калган, сабельник, прополис, порошок из ногтей. Понюхал. Пахло хвоей и ментолом, никакой тины, никакой лягушачьей икры. Я открыл баночку.

Внутри находился желтый, похожий на воск вьетнамский бальзам.

Всего лишь вьетнамский бальзам.

«Пчак-хвон-до» обновился третий раз.

Остап Висла освободил опарыша самым решительным образом.

Глава 10. Удел

— Мне кажется, мы едем не туда, — сказал Роман.