Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 43)
Я представил на секунду картину. Если бы про это узнал поэст Уланов. В сетях подлещик, в силках хорек, песец в капкане. Русь. Рагнарёк. Не восстать из Чагинска без книги.
— Бабушка считала, он неплохой, в принципе, мэр был, — сказала Аглая. — Хотел построить… Кажется, лампочки энергосберегающие планировал выпускать. И сыр. А Зинка ничего не хочет выпускать, она не по этому делу, она не про выпускать. Она про запускать.
— Зинка?
— Да вы ее знаете! Зинка же! Зинаида Захаровна, клубом заведовала. После Механошина ее поставили.
Зизи, мечта и боль Хазина, укротительница носочного питона, Хазин за ней волочился. Я непростительно забыл про Зизи.
— Зинаиду Захаровну?
— Ага. После Механошина ее и назначили. Вчера еще заборы белила, а сегодня мэр.
Зинаида Захаровна, ай-да-да.
— Стала мэром, — сказала Аглая. — И за копейку удавится, прорва. Все пилит-пилит…
Я понимающе кивнул.
— Лесопилки у нее, — пояснила Аглая. — Тес, брус, еще гадость какая-то. Сидит…
Зазвонил телефон. Мой. Эрп.
— Привет, москвич, — начал Эрп. — Это я. Как у тебя дела?
Аглая вежливо покинула машину.
— Как здоровье, москвич? — спросил Эрп. — Береги свое здоровье…
— Не надоело? — вяло спросил я.
— А я вижу, куда ты уехал, — не ответил Эрп. — Косяк за тобой, ты помнишь?
— Помню, Герасим, помню.
— А вот дурковать не надо. — Эрп сделал ласково-страшный голос: — Ты с нами не дуркуй. И не отключайся, я тебе еще не договорил, если отключишься, я к тебе приеду…
Эрп был традиционно терпелив и настойчив, я слушал, как он канючит, и иногда мне становилось несколько беспокойно. Я опасался, что он здесь. За углом, на улице Амбулаторной, сидит в машине, ест шаурму и нудит в трубку. Он ведь мог потащиться сюда.
Через пять минут Эрпу надоело, и он отключился. Я на всякий случай попробовал позвонить Треуглову. Бесполезно. Это мог быть и не Треуглов. Треуглов представлялся вполне вменяемым человеком, мы бы договорились, зачем посылать Эрпа, зачем отрезать палец Луценко…
А вообще-то я не видел отрезанный палец Луценко. Кровь, тряпка, отрезанного пальца нет.
Набрал Луценко. Он не ответил. Аглая стояла у забора. Смотрела в телефон. Я помахал, она вернулась к машине.
— Виктор, а я еще хотела спросить… — Аглая достала бумажные платочки.
— Спрашивайте.
— Вы на самом деле книгу про исчезновение писать собираетесь?
Аглая стала протирать платочками лобовое стекло. Протирала, комкала, прятала в сумку.
Я захотел сказать правду.
Но сказал по-другому.
— Да, конечно.
— Тогда хорошо. Пойдемте обедать.
Аглая жила в том же самом доме, белый кирпич, экономическая кладка. Терраса расширена, справа тоже пристройка, правда, из красного. Дровник обзавелся вторым этажом. Дом Аглаи увеличился, вместо уродливого дощатого забора появился аккуратный штакетник.
Мама Аглаи внешне была совершенно посторонней женщиной, между ней и дочерью отсутствовало минимальное сходство, однако в родстве сомневаться не приходилось: поворот головы — и мама, и Аглая слегка задирали подбородок, но мама натягивала кожу на шее сильнее.
— Это Виктор, — представила Аглая.
— Здравствуйте, Виктор! — обрадовалась мама.
— Это моя мама, Надежда Денисовна.
— Очень приятно, — слегка поклонился я.
Надежда Денисовна выглядела прилично.
— Премного о вас наслышана, — улыбнулась она. — Очень рада знакомству, пожалуйте к столу!
— Спасибо!
Мы пожаловали в большую комнату, там нас действительно ждал стол. Комната, как я люблю, квадратная, на восток и с четырьмя окнами. Диван, телевизор, комод. Цветы на подоконниках.
— Может… восемь капель? — подмигнула Надежда Денисовна.
Я отказался. Хорошо, что Аглая не похожа на свою мать.
На столе никакой синей рыбы я не отметил, но в целом обед радовал: овощной салат, сыровяленная колбаса, маринованные помидоры, нашпигованные зубчиками чеснока, соленые огурцы, маслята в масле. Помимо закусок Надежда Денисовна пообещала сырный суп на первое, картофельную запеканку на второе, пирог яблочный со сливками.
Рыба нашлась в салате, копченая скумбрия, хотя, по-хорошему, сюда подошла бы маринованная, копоть в блюде доминировала и гасила вкус, перебивала рукколу и редис. Отчасти спасала положение нежданная, не по сезону, спаржа, которую, впрочем, не бланшировали, а порубили, как стручковую фасоль. Но, как ни странно, именно спаржа, судя по всему со своего огорода, придавала салату неожиданной свежести и пикантности. Подавался салат с горчичным маслом.
— Мне Аглая про вас все уши прожужжала, — сообщила Надежда Денисовна.
— Мама! Ничего я не жужжала!
— Я помню. Еще как жужжала! Я в отпуске как раз была, звоню из Сак, а Глаша пять минут про вас по межгороду рассказывает! Просила книгу вашу привезти! Здесь у нас настоящий писатель, хочет стихи ему показать…
— Я не сочиняла стихов!
Аглая смутилась.
— Тогда не сочиняла, — поправилась Аглая и тут же уточнила: — И сейчас не сочиняю.
— Сочиняет-сочинает, — сообщила Надежда Денисовна. — Аглая, ну перестань, пожалуйста!
— Я не сочиняю! — настойчиво сказала Аглая.
— Я сам иногда сочиняю, в этом ничего предосудительного нет, — вздохнул я. — Это отличная гимнастика для мозга, особенно… при сидячем образе жизни. Вы в курсе, что по статистике детские поэты живут на восемь лет дольше средней продолжительности жизни? Вот поэтому и балуюсь. Тушканчики всякие, шиншиллы… Иногда утконос.
Аглая хихикнула.
— Детские стихи? — удивилась Надежда Денисовна. — Весьма… весьма необычно…
— Это как скандинавская ходьба. Если одновременно заниматься ходьбой и детской поэзией, то проживешь гораздо дольше. К тому же это единственные стихи, которые еще продаются. Они всем нравятся, и их легко сочинять…
Я задумался и тут же сочинил.
— А почему голуби — враги? — поинтересовалась Надежда Денисовна.
— Токсоплазму переносят, — объяснил я. — И ихтиоз. У меня один знакомый поэт от голубей заразился, еле выходили.
— Да-да, это верно, — покивала Надежда Денисовна. — И воду сырую лучше не пить. У нас вода тоже испортилась, всю фильтруем.
— Это потому, что Зинка насосы на водокачке не меняет! — вставила Аглая.
— Прекрати! — веско сказала Надежда Денисовна. — Мы собрались обедать, а не о политике рассуждать. Виктор, вам подложить еще салата?