Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 164)

Я терпел еще некоторое время, но вдруг понял, что можно сделать это в щель в полу. Щели были узкие, пришлось долго искать подходящую.

Это было позорно. После я отвалился на спину и стал жить с позором. По потолку ползла одинокая букашка, от этого мне стало нестерпимо жаль себя и тоже захотелось куда-нибудь заползти, чтобы не трогали, жить в орехе. Но я дополз только до койки, попытался в нее подняться — и сразу свалился обратно. Тошнило. Когда тошнит, лучше лежать на полу.

Устроился поближе к стене.

Холод. Вернее, озноб. Меня знобило, видимо, от ноги.

На вешалке куртка, докатился до куртки, сдернул, оборвав вешалку. Надел. Буду лежать.

На полу я уснул.

Наверное, уснул. Я терпеливо закрывал глаза, отгонял Зинаиду Захаровну и все-таки отогнал, но вместо моей внезапной подруги в голове начинали вертеться даже не мысли, а их обрывки, клочки, конфетти, я не мог ни за что зацепиться в этом снегопаде, внутри головокружения разворачивалось еще одно головокружение. Я перевернулся на живот и крепко приложился лбом к доскам пола, попытавшись остановить это вращение, но тоже не получилось. Но удалось отодвинуться от этого кружения внутри головы, отстраниться, я словно сосредоточился в части черепа, свободной от мыслей. Здесь было холодно и светло, мне нравилось в этой части. Но холод и свет продлились недолго, скоро постороннее стало просачиваться и сюда — сначала Рома, потом незнакомая баба, потом Снаткина. Приперлась Снаткина, я видел ее сквозь закрытые веки, она сидела на табуретке, раскачивалась и бормотала, глядя в стену. Это был сон, но когда я открыл глаза, понял, что нет — Снаткина сидела на табуретке возле стены.

— Доброе утро, — сказал я.

Снаткина протянула мне литровую бутылку с лимонадом ярко-зеленого цвета.

— Спасибо, — сказал я.

Бутылка холодная. Тархун. С детства ненавидел тархун, сладкая приторная дрянь, но сейчас он оказался весьма кстати. Я сделал несколько глотков.

— На вот еще…

Снаткина сунула в руку тубу с шипучим аспирином и три пакетика нимесулида.

— В бутылку все ссыпь и потряси.

Я скрутил крышку. Шипучий аспирин поломал пополам, запихал пять таблеток и весь нимесулид. Смешал и выпил.

— Через полчаса подействует, — пообещала Снаткина. — Это меня старый врач научил, от грыжи лучшее средство.

Но подействовало раньше, минут через пятнадцать. Ногу перестало дергать, и температура, похоже, слегка уменьшилась, и грыжа наверняка рассосалась, и напиток освежал и бодрил.

— Пить охота, — сказал я.

— Воды нет, — сказала Снаткина. — Зинка всю воду откачала. Опять подыхать будем.

— Думаю, скоро наладят, — предположил я.

— Она уже наладила. Возле военторга цистерну поставила, десять рублей литр.

Возле военторга. Я не помнил, где военторг. Наверное, за линией. Там торговали погонами и лампасами, там можно было купить ниппель. Точно, ниппель. Зачем здесь военторг?

— Охлопковы не из Чагинска, из Пруткова, а там урод на уроде, ты же знаешь.

— Да, — сказал я. — Знаю.

— Как в двадцать четвертом коммуну стали устраивать, дедка их дом продал, в телегу погрузился — и поехали в Сибирь. Он, баба и детей семь штук, не хотели в коммуне работать. Охлопков-то шил, в Пруткове много шитиков, думал, что в Сибири коммун нет, а шить всем надо. До Катуни дошли, стали там жить в Казачинском, сняли дом небольшой. А в двадцать девятом вдруг в Чагинск вернулись. То есть сам Охлопков не вернулся, а баба его вернулась и детей трое. Страшные все, худые, вшастые. Охлопков вроде от дизентерии умер, а где похоронили, неизвестно, может, сожгли — тогда дезинтерии боялись. И что с остальными детьми случилось — неизвестно, никто не говорил. А бабка Зинки…

Снаткина захлебнулась воздухом и минуту пыталась продышаться, сопя.

— А бабка Зинки с ума скоро сошла.

— Тут все сходят с ума, — заметил я.

— А я тебе про это и раньше говорила, рак и помешательство. Рак в мозги прорастает, вот люди и дурят. А бабка Зинки и сама по себе полубелая была, а как вернулась с Катуни… Ее в дурдом сразу сдали, потому что она молола… Говорила, что детей продала…

Снаткина замолчала, словно вспоминая.

— Да, так и говорила — продала. В дурдоме снова родила, от кого неизвестно, от дурака, наверное. А сама через год удавилась. Здесь все так… Здесь полгорода передавились, а Надюха оформляет, будто уехали, а они не уехали, их на новом кладбище в два слоя хоронят.

— Что?

— Мертвец на мертвеце, — Снаткина показала скрещенными пальцами. — По ночам закапывают, а Зинка и рада, Зинка всех ненавидит. Ее мать здесь по улицам гоняли, а ее саму в реке топили. Тебе там посылка пришла.

— Что?

— Посылка пришла.

— Где? — не понял я.

— На почте. Я за пенсией ходила, сказали, что тебя посылка пять дней дожидается.

Я сел.

— Лежал бы, — сказала Снаткина. — Пока опухоль не сойдет, не шевелись. Сухожилия так порвать можно. А посылку месяц хранят, никуда не денется.

— Мне уже лучше.

Я оперся о спинку кровати и встал. Нога ничего не чувствовала. Сделал шаг. Уже больно.

— Велосипед возьми, — посоветовала Снаткина. — Я выставила.

— Спасибо.

— А то лежал бы. Лежи себе.

— Прогуляюсь…

— Аккуратнее гулять надо, — сказала Снаткина. — Аккуратнее.

— А что так?

— Так Зинка же, — Снаткина подмигнула. — У Зинки такой порядок, смотри теперь!

— Какой порядок? — не понимал я.

— Ну, так известно же… Сначала кобелька прикармливает, а потом уж… потом уж, чтоб неповадно было.

Античненько. Но понятно.

— Как она тебя в следующий раз позовет, ты ее сам отбуцкай, Зинка любит такое…

Снаткина хохотнула.

— Только лучше не кулаком, лучше ре́мнем, — посоветовала Снаткина. — Пряжечкой так, пряжечкой…

Снаткина причмокнула, видимо, сочувствуя моим волнующим перспективам. Пряжечкой. Затошнило опять, представил.

— Это ее один провизор приохотил, — сказала Снаткина. — Любил ремешком побалова́ться.

Вчерашние сцены заиграли новыми красками.

— А телевизор ее я включать не буду, — сказала Снаткина. — Она ведь его прислала, чтобы подслушивать! И подглядывать. Сейчас такие телевизоры, которые подглядывать умеют.

— Есть такие, — согласился я.

— Вот ей, коростовой!

Снаткина свернула протестующий кукиш в сторону мэрии.

— Лучше не так сделать, — посоветовал я. — Лучше включать два телевизора одновременно и друг напротив друга поставить. И тогда они станут подслушивать и подсматривать друг друга.

— Точно! — обрадовалась Снаткина. — Пусть сама себя, сука, подглядывает.

— Пусть…

— А где Роман? — спросил я.