Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 160)
Мы стукнулись бокалами и выпили.
Макарий продолжил свой северный ход, а по завершении его сопровождал мощи в лавру и вернулся на Ингирь нескоро, в год Воцарения. Он пришел к Яме и остаток жизни посвятил великому копанию. Каждый день он копал Яму дубовым заступом, а в дни великих праздников голыми руками…
— Виктор, вы меня не слушаете? — спросила Зинаида Захаровна.
— Что? Нет, разумеется, слушаю.
Макарий Ингирьский копал Яму тридцать лет, сам жил в земляной норе рядом. Купцы, тянувшие по Ингирю соляные барки, останавливались возле Ямы переночевать, поесть ухи и поговорить с Макарием. Прибыв в Галич, солевары докладывали, что отшельник молчит, питается землей и рыбьими головами, но непонятным образом не стареет и не болеет, более того, может излечивать прочих. У одного из чумаков от лямки и гребли набухла кила, Макарий привязал несчастного к своему заступу, и к утру кила убралась. Скоро к Макарию потянулись недужные за здоровьем и здоровые за знанием будущего, слава о нем достигла Владимира, Суздаля, Ростова, Новгорода и западных княжеств, и к Яме влеклись многие, не только по реке, но и пешим ходом, прокладывая тропы через тайгу. Они селились вокруг Ямы и вдоль берегов, ловили ершей и собирали в кисеты выкопанную землю, чтобы потом продать ее по весу серебра.
Отшельник был строг и молчалив, страждущих он лечил заступом и закапыванием, а тем, кто хотел видеть будущее, отправлял копать свои ямы. Многие копали, многие видели.
Так продолжалось еще десять лет. Большая Яма становилась шире и глубже, Макарию приходилось резать песок заступом и таскать его наверх в бадье, помощников же Макарий к копке решительно не допускал.
В один из дней копатели явились к Яме, рано, как всегда с рассветом, и не нашли ни заступа, ни Макария. Перепугавшись, что стены Ямы осели и похоронили Макария, они прыгнули и стали копать и искать его в песке, но песок не поддавался, он стягивался со стен, заполняя Яму, и сколько бы они ни старались, достать Макария не получилось.
Написали во Владимир, и епископ велел считать Макария вознесенным и основать на месте сего события обитель, и вскоре на месте Ямы был, как полагается, заложен Макарьево-Ингирьский монастырь.
— Вы, Виктор, связаны с Чагинском гораздо сильнее, чем вам представляется, — улыбалась Зинаида Захаровна. — У вас получится прекрасная книга, я это предчувствую…
— Возможно… Это надо обдумать…
Был основан монастырь, а чуть ниже Чагиной горы учредили острог для обороны обители, защиты паломников и организации власти, ибо на глухие мерьские леса надвинулись тени великой крамолы.
Про тени великой крамолы мне понравилось.
— Обдумайте, — сказала Зинаида Захаровна. — Всякий вопрос требует серьезного обдумывания…
То тут, то там встречались по Ингирю лиходеи, увернувшиеся от переборов людишек, промышлявшие татьбой и нищенством и гниющие заживо от того, что их записали в синодики и отпели еще при жизни. В болотах прятались бежавшие от псковских и новгородских кромешных походов чернокнижники, гилевщики и живорезы; шептали, что видели здесь людей самого Андрея Курбского, великого изменника, бежавшего в Литву, из тех, кого не успели утопить по нужникам и повесить на воротах, скрывались здесь, в запутанных сетях рек и притоков, в своих сырых землянках они правили ножи измены, писали змеиной кровью подметные письма и варили зелье грядущей Смуты.
Макарьевско-Ингирьский монастырь вопреки своему расположению в дебрях довольно быстро приобрел состояние и успех. Сюда охотно отправляли на вразумление ненадежных удельных князей, опальных бояр и постылых боярских жен, и эти люди, привыкшие жить в культуре, принесли культуру с собой: банные привычки, фряжские вина, греческие кушанья и французские блохоловки, венецианские стекла. В монастыре быстро составилась библиотека и достаточный распорядок блюд, в кельи стремились состоятельные богомольцы, а над Ямой Макария совершались чудеса исцеления и прозорливости.
— Понимаете, каждому городу нужна история, — говорила Зинаида Захаровна. — История, традиции, гимн…
В Смуту по Ингирю пошаливали. Путь из Нижнего на Ярославль оказался перебит, торговые и прочие люди сидели по городам, опасаясь польских отрядов, казаков, беглых стрельцов, шаек бродяг и ушкуйников, мир распался, и каждый стал сам за себя. Небеса, отвращенные тяжестью человечьих грехов, отдалились, и солнце стало меньше вдвое и втрое холоднее, его лучей не хватало, сырость сгноила травы, а спорынья пожрала хлеб.
Из земли вылупились небывалые ктыри, они разоряли борти и портили скот, выпивали глаза кур и коз, люди боялись засыпать и сходили с ума. Явились многие знамения, по большей части зловещие, и события, зловещие не менее. Стены Макарьевского монастыря покрылись черным мхом, а среди монахов приключился хохотун, поветрие не столь губительное, сколько возмутительно неприличное. Некоторые видели, как сам Макарий Ингирьский ходит и плачет по лесу, другие находили на скалах в верховьях реки чертовы резы народа чудь, а третьи видели и саму чудь, как полагается зобатую и белоглазую. Настоятель, взирая на творящееся разорение, провозгласил наступление последних дней, объявил отпущение душегубам и отворил подземелья.
— …А потом еще литовский отряд — они напали на Чагинский острог, разорили монастырь, а монахов закопали в Макарьевской Яме, — сказала Зинаида Захаровна. — Богатая история, богатая, мы оглядываемся на нее с уважением… Но в то же время с уверенностью смотрим в будущее. Кстати, я посоветовалась с сотрудниками, и мы решили, что именно вы должны стать автором нового гимна нашего города.
— Я?!!
Скотч более чем коварен.
— Именно вы, Виктор!
Перед моим содрогнувшимся внутренним взором возникла оранжевая фигура поэста Уланова. Он давно хотел сочинить подходящий гимн. От темного прошлого, через огненное настоящее, к светлому будущему, рука об руку, утенок и бульдог.
— Мне кажется, это… — сказал я. — Перспективно.
— Я как раз об этом и говорю — о перспективах! Знаете, пять лет назад мы приглашали археологов на старое городище, тут рядом, буквально двести метров.
Зинаида Захаровна указала бокалом.
— Дело в том, что в областном правительстве возникла идея создать в губернии пояс альтернативной и возобновляемой энергетики, и Чагинск предполагается в качестве пилотного объекта! На возвышенности вдоль реки…
Зинаида Захаровна указала бокалом, отпила.
— Здесь должны поставить три ветрогенератора. Но археологи нашли на берегу стоянку…
— Макарий Ингирьский? — уточнил я.
— Нет, еще до него. Неолит, керамика… Конечно, на масштабные раскопки нужны средства, а в нашем бюджете волки воют…
— Чрезвычайно прискорбно, чрезвычайно.
— Мы не отчаиваемся! Если сведения о неолите подтвердятся, то к Чагинску возникнет закономерный интерес. Нам, Виктор, нужен новый имидж — сплав старины и новации, традиций и технологий. И ваша, Виктор, помощь нам весьма пригодится, вы же понимаете…
Зинаида Захаровна замолчала, тяжело разглядывая бокал. Сочинить гимн Чагинска, книгу про Чагинск, у меня здесь корни, а на флешке есть материал про Макария Ингирьского и его великую Яму.
— А куда делся памятник? — спросил я. — На Центральной площади?
— Памятник? Это надо спросить у предыдущей администрации. Мы до сих пор судимся с мастерской, но…
Зинаида Захаровна щелкнула языком.
— Но надежд особых не питаем. Им не заплатили за работу, деньги вывели, впрочем, сейчас это не важно — памятник в большой степени разрушен. Однако мы думаем над его восстановлением. У меня есть эскизы, кстати… Не хотите посмотреть?
— Пожалуй…
— Тогда я сейчас.
Зинаида Захаровна удалилась, я выпил, Зинаида Захаровна вернулась с папкой и с новыми бутылками. Коньяк, бурбон, ракия, вазочка со льдом. Я бурбон не люблю и никогда со скотчем не мешаю. То есть не мешал никогда прежде и уж тем более никогда не осквернял напитки льдом, но принесенный бурбон оказался весьма редким восьмилетним сортом. Я решил его попробовать, плеснул на полпальца. А Зинаида Захаровна налила себе не коньяк, а ракию.
— Вильямовка, — пояснила Зинаида Захаровна и качнула бокалом. — Если хорошенько охладить и добавить лед… песня! Будем здоровы!
Мы чокнулись.
— Мне кажется, новый памятник лучше.
Зинаида Захаровна протянула папку. Бурбон оказался на высоте. Я рассчитывал на большее, но все равно неплохо, ацетон слабым послевкусием не бьет в нос, градусы чувствуются умеренно, привкус жженого дуба, напротив, вполне отчетлив. Зинаида Захаровна хлопнула вильямовку залпом. Судя по грушевому запаху, ракия качественная. Я отхлебнул бурбона еще и открыл папку.
Проект памятника Макарию выглядел монументально. Макарий сидел верхом на лошади, а сама лошадь сливалась со скалой, казалось, что Макарий вырастает прямиком из камня, и вообще, кентавр Макария и гранита, состоящий из грубых углов, в руках меч; пахло грушей, я решил попробовать вильямовку. Когда-то в Белграде я пробовал вильямовку и уху из сома…
— Вот и правильно, — поддержала меня Зинаида Захаровна. — Но обязательно добавьте лед…
Я добавил лед. Это действительно раскрыло вкус вильямовки, грушевый аромат повис над нами ощутимым облаком.
— Ты обязан написать книгу, — сказала Зинаида Захаровна. — У тебя нет другого выхода! В прошлый раз ничего не получилось, но в этот все будет иначе, ты уж мне поверь. Назвать ее надо… Надо ее хорошенько назвать… У тебя есть варианты?