Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 126)

Роман задумался.

Новое кладбище располагалось за десять километров от Чагинска в сторону Еленского. Асфальта в этом направлении не лежало никогда, но дорогу успели разъездить и отсыпать опилками. Лес был с просветами и делянками, некоторые делянки зарастали подлеском, на других лежали аккуратные сосновые хлысты и штабеля бревен, кое-где отдыхала лесозаготовительная техника и высились горы осучкованных веток. Солнце мелькало за деревьями, слепило и раздражало. Пахло пережеванной древесиной, иногда вместо опилок дорогу отсыпали корой и шишками, и тогда пахло прелыми шишками; иногда пахло углем — вокруг Еленского обжились углежоги Сарычева, они спали днем, а ночью раздували цистерны и ямы, и лес начинал пропитываться дымом, дым пугал зверей, и они бежали из своих нор на кладбище, спали между могил; если потихоньку прийти на новое кладбище утром, то можно их увидеть.

Кладбище проявилось неожиданно, слева и справа возникли одиночные могилы, они выглядывали из-за деревьев золотистыми крестами и были разбросаны безо всякой системы — то поодиночке, то сбиваясь в кучки. По мере продвижения могилы выравнивались и притягивались к дороге, вместо крестов начались гранитные памятники с алмазной гравировкой; я перешел на первую передачу, ехал со скоростью шага.

— Что-то не понимаю… — Роман смотрел в окно. — Новое слово в погребальном искусстве… Кладбище-улица? Кладбище-проспект?

Кладбище-велодорожка. Робот-шпигователь. Универсальный оптимизатор тления. Передвижной дегидратор. Похоже, кладбище организовали на вырубке.

— В окрестностях Чагинска много просек, — сказал я. — Зачем месту пропадать?

— Логично. Притормози…

Я затормозил. Напротив памятника некоему Ковылеву.

— Что мы должны делать? — спросил Роман. — Как в прошлый раз? Витя, ведь не будет, как в прошлый раз?

— Нет… надеюсь. Постоим, потом поедем домой.

— Хорошо, — сказал Роман. — Постоим так постоим. Не сомневаюсь, этот эпизод украсит нашу книгу.

Человеческий мозг обладает забавным свойством оправдывать любую, самую невообразимую действительность. Вероятно, это защитный механизм.

— Ты знаешь, что звери любят спать на могилах? — спросил я.

— Нет.

— Звери обожают спать на могилах. Один орнитолог наблюдал за во́ронами, их несколько штук жило на кладбище. Он установил камеры и с удивлением выяснил, что по ночам из леса приходят животные. Барсуки, олени, волки иногда, лисы. У каждого свой кусок кладбища, они приходят и спят на могилах.

— Правда?

— Да. Такой вот феномен. Нам надо договориться, как себя вести.

— Надо…

— Давай так — бросим по горсти земли, я, может, скажу пару слов, подождем, пока зароют — и свалим. Ничего сложного.

— Понятно. Может, стихи прочитать?

Я пригляделся к Роману. Если он успел накатить в «Диане»…

— Усопший, насколько я помню, ценил поэзию, — сказал Роман. — Пару строк было бы в тему.

— Согласен.

Двинулись дальше. Могилы стали богаче. Железные и деревянные кресты окончательно исчезли, гранита стало меньше, преобладали черные мраморные надгробия с портретами, выжженными лазером, благочестивые мертвецы смотрели на нас мягко, но требовательно. На некоторых надгробиях размещались не только лица, но и предметы приложения профессиональных усилий, так что по учебнику легко было угадать учительницу, по фуре — дальнобойщика, по скрещенным игле и булавке — швею, а по шестеренке с подшипником — механика. Иногда вместо предмета изображалась печальная ветка березы, что свидетельствовало о том, что усопший был почвенником и, скорее всего, любил Есенина. Ветка рябины указывала на то, что покойник слыл жизнелюбом и больше ценил Высоцкого. Иногда на полированном эрзац-мраморе белела роза и капали слезы, что говорило о том, что сия дочь покинула наш мир задолго до отмеренного срока и близкие безутешны. По некоторым рисункам я не смог определить, что хотели сказать родственники и к какой касте принадлежал незабвенный. На белом памятнике красовались грибы — лисички, боровик и груздь, и было неясно, человек увлекался тихой охотой либо владел грибоварней. На другом памятнике изображался навесной замок и не уточнялось — этот замок свидетельствовал о том, что усопший провел жизнь в местах лишения свободы или работал слесарем. Третье надгробие украшали вырезанные очки и гармонь, и я склонялся, что здесь покоится пенсионер, Роман же полагал, что здесь лежит исполнитель народных песен. Каждая вторая могила не довольствовалась стандартным местом, а захватывала еще два-три размера, которые в отсутствие обитателей были заставлены столиками и скамейками.

Через пару минут доехали до окончания кладбища, по показаниям одометра в длину оно получалось больше километра.

— Около двух тысяч, — посчитал Роман. — Скоро весь город сюда переселится.

— Радон, — сказал я.

Просека продолжалась дальше, поперек дороги стоял похоронный автобус. Задняя дверца была откинута, из нее, как язык, выставился красный гроб. Двое мужиков быстро копали могилу, погрузились почти до пояса.

— Успели, — сказал я. — Пойдем.

Мы вышли из «восьмерки» и направились к копщикам.

Кладбищенская просека разогрелась на солнце, мох потрескивал, от куч погребального мусора пахло резиной и пластиком, бензином пахло от автобуса. Автобус обычный, с нарисованной по борту черной полосой и черными занавесками, бюджетный катафалк, Федор обещал областных мастеров, но явно пожадничал, Федор как всегда.

Мужики отточенными движениями, по которым легко опознавались профессионалы, резали лопатами плотный песок, мы с Романом некоторое время за ними наблюдали. Из автобуса доносился негромкий «Траурный марш»; копщики то ли нарочно, то ли не замечая работали в ритм. Роман стал насвистывать, я ткнул его в бок.

— Чего-то меня таращит сегодня, — объяснил Роман. — Дежавю третьего уровня. Смотри, земля какая легкая — пластают и пластают…

Хорошо пластали.

— Могу поспорить, еще минут пять — и все, — сказал Роман. — Звери…

Но они управились за три.

Углубив могилу по плечи, копщики оставили лопаты и вернулись к автобусу. Из него вышли еще двое, вместе они подхватили гроб, перенесли его к яме и установили на выкопанную землю. Гроб среднего качества, хотя Федор обещал все по высшему разряду. Не выдающийся такой гроб, обитый дешевой кисеей и дешевой же красной тканью.

Бригадир заглянул в автобус и сказал неразборчивое.

— Ненавижу все это… — Роман отвернулся от могилы. — Лучше кремация.

— Крематориев не хватает.

Могила, тошнотворная, как любая могила. Песчаная яма с гибкими сосновыми корнями, обрубленные, они напоминали пальцы; все, кто видит торчащие корни, замечают, что они похожи на нетерпеливые пальцы, каждый раз ты думаешь про эти пальцы, не хочешь, а думаешь, думаешь… И воняет. Раскопанная земля порой пахнет приятно, однако могила воняет всегда, червями и будущим трупом.

— А почему звери спят на могилах? — спросил Роман.

— Потому что они чувствуют…

Я договорить не успел, к нам неожиданно подошла женщина в черном платье с заплаканными красными глазами. Женщина ничего не сказала, а я сочувственно ей кивнул. Женщина всхлипнула, подержала меня за плечо, а потом повязала нам с Романом траурные повязки.

— Кто это? — шепотом спросил Роман.

— Главная сострадальщица.

Видимо, Федор заказал family set. Достойное агентство, если у усопшего нет родственников, ему предоставляется дежурная семья из нескольких плакальщиц и парочки сослуживцев.

— Популярная, кстати, услуга, — пояснил я. — Если покойник был полной свиньей и никто из родственников и слезинки выжать не может, они вскладчину нанимают вот такую женщину. И она как бы от их имени плачет, заламывает руки и рвет на себе волосы.

— Неплохо, — согласился Роман.

— Все предусмотрено в наши жестокие дни. Смотри!

Из автобуса показались две женщины и длинный мужик. Они не стали подходить к нам, стояли поодаль, переговаривались.

— У Хазина точно родственников не осталось? — спросил Роман.

— Нет вроде…

Из автобуса появились другие люди, около десяти человек. Женщины и мужчины, не все в черном, но все в траурном настроении и с надлежащими повязками. Сострадальцы. Они молчали, переминались, болезненно посматривали на гроб и на нас с Романом.

Федор не соврал, постарался: похороны походили на настоящие — двое мужчин держали большой пластмассовый венок, увитый алыми лентами, а у женщин в руках я отметил корзинки с бумажными цветами, а одна женщина с острыми плечами, как мне показалось, сдерживала рыдания.

— Подготовка что надо, — шепнул Роман. — А разве они не плакальщицы называются?

— Устаревшее понятие. Плакальщицы плачут машинально, сострадальщики переживают по-настоящему — это обязательное требование. Тут все по Станиславскому, никакого лука, кровь души.

Могильщики сняли с гроба крышку, и мы увидели Хазина.

— Паршиво лежит, — прошептал Роман. — Еще сильнее ссохся. И рожа недовольная.

Редко встретишь довольного покойника, обычно у них скептический вид.

— Обычное дело, — заметил я. — Многие покойники ссыхаются. То есть все ссыхаются, но некоторые делаются как мумии…

Хазина до подбородка накрывало погребальное покрывало, на лбу белела широкая бумажная полоса с иконами.

Сострадальщики приблизились. На нас они посматривали с некоторым непониманием и вроде как с неодобрением, видимо, осуждая наш неподобающий легкомысленный вид и непрофессионализм в ответственную минуту. Все стояли вокруг гроба молча, стараясь глядеть мимо мертвого Хазина, затем инициативу взяла на себя ведущая сострадальщица.