Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 109)

— На углу. Выходите.

— Что случилось?

— Я жду.

Я выбрался из койки. Хотел бы не выбираться. Зимой есть надежда на буран, летом лишь наводнение спасет, но Чагинск на холме, наводнение не придет. В коридоре пахло укропным маслом. Дверь в большую комнату была приоткрыта, звуки из нее доносились странные, словно Снаткина учила плеткой дерматиновый диван. Хотел оценить, но решил не рисковать, заглянул к Роману. Никого.

Я вышел из дома.

Аглая сидела в машине у колонки. Выглядела болезненно и от этого еще красивее. Больные девушки красивее здоровых, их глаза сияют, глаза Аглаи сияли.

— С тобой все в порядке?

— Кажется, да… Похоже, простудилась немного. В этом дурацком морге было очень холодно… Горло слегка болит… А Рома где?

— Гуляет, — сказал я. — Не вернулся еще, ему немного плохо…

— Понятно… Залезай, Витя.

Я сел на пассажирское место. Аглая дышала в ворот шерстяной кофты.

— Что случилось?

Аглая расстегнула кофту, достала желтый пластиковый пакет.

— Курьер.

— Дневник? — спросил я.

— Да.

Она протянула пакет. Я взял. Пластиковый стандарт А4. Внутри на ощупь книжка, обложка твердая.

— Я не открывала, — сказала Аглая.

— Надо открыть.

Аглая спрятала ладони в рукава кофты.

— Я не могу. Не хочу…

Я не стал спрашивать почему.

— Я к дому подъехала и курьер как раз… Мать видела… Пусть у тебя лучше полежит, она начнет лезть, расспрашивать… Посмотришь, что там, я сейчас все равно плохо соображаю…

— Да, само собой.

— Спасибо!

Аглая вдруг поцеловала меня в щеку.

— Тебе лучше поспать, наверное, — посоветовал я. — Сегодня буйный день.

— Да, что-то нехорошо… Выпью чай с малиной.

— Или с имбирем. И с медом. Если есть аспирин, то можно таблетку растолочь.

— У моей матери очень много меда. И аспирина.

Поцелуй в щеку — это как? Это дружеский шаг. Шаг благодарности. Непредсказуемы результаты утреннего похода в морг. До обеда в морг, после обеда рандеву над хрустальной бездной. Интересно, как Аглая относится к Черногории? В Черногории полно нашего народа, она бы вполне могла вести свои кружки там.

— А сколько ей было лет? — спросила Аглая.

— Кому?

— Матери Кости?

— Не помню, — ответил я. — Наверное, около тридцати. Да, около тридцати — она как мы… как я то есть. Таких же годов.

Про льва, кстати, неплохо. Лев очнулся, а в доме дохлое зверье и коты-сатанисты.

— Ты езжай домой, — сказал я. — Лечись. А я тебе обязательно позвоню.

Аглая кивнула, я выбрался из машины, Аглая уехала, я вернулся домой.

Звуки истязания дивана прекратились, в наступившей тишине Снаткина услышала мои шаги по коридору.

— Девке своей скажи, чтобы бежала, — сказала Снаткина, не показываясь из комнаты.

Я замер.

— Бежать ей надо, — повторила Снаткина. — А то опоздает.

— Куда? — спросил я.

— Откуда, дурак, — ответила Снаткина.

Больше она ничего не сказала. Я поспешил к себе, закрыл дверь на крючок, задвинул занавески. Света хватало, поверх занавесок пробивалась яркая полоса, она упиралась в бревенчатую стену и словно заставляла ее светиться. Я сел на койку, притянул табуретку, положил на нее пакет. В последнее время с посылками не везет…

Я вскрыл пакет и осторожно вытряхнул из него дневник.

Ежедневник. Толстая книжка в клееной обложке, разрисованной синей ручкой, изображен самолет. Вернее, космический корабль. Или флаер. Бумага тонкая и серая, но на ощупь приятная и шершавая. Плетеная шелковая закладка, самодельная, я подумал, что, скорее всего, ее сплела Аглая.

Дневник до сих пор пах дымом, наверное, оттого что хранился недалеко от печки.

Красивый почерк. И, похоже, Костя Лапшин был человеком обстоятельным — на первой странице он честно рассказал про себя: К. Ф. Лапшин, 11 лет, г. Чагинск, тел. 2–48–86, школа № 2.

Сначала я не очень понял, почему одиннадцать, потом догадался, что Костя наверняка завел дневник раньше. Впрочем, дневником его назвать было сложно, я убедился в этом на следующей же странице. Скорее, заметки. Записи располагались явно не в хронологическом порядке — имелись пустые страницы, другие, напротив, исписаны плотно, с многочисленными дополнениями, уточнениями и подробностями. Записи производились разноцветными чернилами, в некоторых случаях подчеркивались фломастером. Похоже, что Костя отмечал все интересное, что с ним происходило, вспоминалось или придумывалось. Привирал. То есть наверняка привирал, я в этом не сомневался.

На третьей странице Костя рассказывал о радио. У соседа умер дед, после которого остался мощный приемник. Костя вскопал соседу огород и забрал аппарат. Приемник оказался нерабочим, однако, просидев неделю в библиотеке, Костя его починил. Правда, выяснилось, что принимать других радиолюбителей прибор перестал, вместо этого он принимал некие электрические звуки. Через неделю прослушивания ночного эфира Костя стал находить в электронных завываниях порядок, но тут аппарат опять сгорел. Костя починил приемник снова, однако в этот раз он заработал как положено — и ловил не только радиолюбителей из Новой Зеландии, но и длинноволновые радиостанции, а электрические звуки захватывать перестал.

На четвертой странице описывалась экспедиция на Красную Пустынь с целью поимки карликового ерша, рыбку, про которую многие слышали, но никто не ловил. Костя и Максим провели день на Кондобе, которая раньше была судоходной, а сейчас перепрыгивалась с хорошего разбега, превратившись в ручей. Они поднялись на четыре километра и обловили все подходящие места особыми ультратонкими снастями. Поймали синего гольяна и двух узкорылок, но ерш не дался, хотя ловили на самый маленький крючок и насаживали мотыля. Впрочем, экспедиция зря не прошла — Максим заметил на одной из песчаных извилин пирит, что могло свидетельствовать о наличии золота. Костя предполагал организовать золоторазведочную экспедицию, состоялась ли она, информации в ежедневнике не нашлось.

На восьмой странице описывались злоключения друга Максима. Макс отправился в летний лагерь на море, но на второй день пути покрылся странными пятнами и по прибытии был помещен в изоляцию, где заразился ветрянкой и в итоге пролежал в карантинной палате полтора месяца, чуть не сошел с ума от скуки и от нечего делать вырезал из дерева собаку.

На пятнадцатой странице Костя рассказывал о приборе, который может искать золото. Он придумал, как сделать золотоискатель из амперметра и телевизионной антенны, но для этого ему была нужна золотая проволока, хотя бы двадцать сантиметров. Такой проволоки найти никакой возможности не представлялось, но у бабки Максима имелся царский червонец. Этот червонец можно было расплавить и вытянуть жилу из него, но Максим противился. Костя попробовал использовать в приборе золотую цепочку матери, однако цепочка не давала нужного сигнала, требовалась именно проволока.

Двенадцатая страница, история про секретную базу.

Максим жил на окраине и однажды заметил странную машину, она пересекла город ранним утром и съехала в лес на незаметную дорогу. Машина была явно военной или космической, очень похожей на амфибию, а на крыше торчал радар. Лесная дорога упиралась в реку, Костя не поленился и два утра подряд караулил возле дороги, убедился, что так оно и есть — примерно в пять и шесть часов с главной в лес сворачивали странные машины, почти все с локаторами. На третье утро на него напала космическая овчарка, то есть овчарка охраны космических объектов. Костя сумел отвлечь собаку рюкзаком и забрался на дерево, овчарка поджидала его час. Было ясно, что в лесу на северном берегу Ингиря находятся секретные базы.

Путешествие к ним требовало серьезной подготовки, вдоль дороги идти опасно — сторожевые овчарки забегали даже на этот берег, что уж говорить о другом. Нужен был бинокль, пугач, стреляющий перцем и махоркой для отпугивания собак, хороший компас, и, что самое главное, требовалось найти настоящие, а не поддельные карты. В этом могла помочь Глашка. Костя упросил ее проникнуть в закрытый отдел библиотеки, где как раз хранились нужные карты. Только Аглая из вредности требовала взять ее с собой. Впрочем, поход не состоялся — карты раздобыть не удалось, поскольку оказалось, что они хранятся в сейфе. Однако настырный Костя все-таки сунулся на северный берег.

Об этом походе в дневнике информации было немного. Макс в экспедиции не участвовал, поскольку накануне наступил на гвоздь. Костя перебрался через Ингирь в районе вторых песков, углубился примерно на километр и снова был атакован, однако не собакой, а шершнями. Шершни набросились на Костю организованным роем и сильно его покусали, так что пришлось отступить обратно за реку. Одного шершня Косте удалось убить, в блокноте имелся его рисунок в натуральную величину, в качестве подтверждения размеров прилагались приклеенные скотчем засушенные крылья. Со спичечный коробок размером.

Столь крупный шершень показался Косте подозрительным, и следующие две страницы посвящались его изучению. Костя пришел к выводу, что такой шершень водится в Канаде, вид этот известен своей свирепостью, и ясно, что кто-то поселил его на северном берегу не зря, а с оборонными целями.

Через две недели нога у Макса зажила, но северный берег снова остался неприступен — начались необычайно сильные дожди, и Ингирь разлился, затопив окрестности. Дожди продолжались неделю, а в верховьях еще пять дней, вода поднялась почти под Новый мост, а когда сошла, весь лес оказался затянут песком, илом и забит черным гнилым буреломом. Берега реки выше города стали непроходимы. Костя и Макс рассчитывали спуститься по течению, но резиновую лодку достать не получилось. При попытке изготовить плавсредство из камазовских камер Костя увлекся дирижаблями. Четыре страницы были посвящены планам строительства дирижабля, причем не обычного, а вакуумного. Чертежи прилагались.