Эдуард Веркин – Новое Будущее (страница 29)

Спасибо, что не спутались хотя бы отраслевые цепочки: окажись в бункере не гречка, а нефть или серная кислота, последствия могли быть совсем невеселыми. Спасибо, что столь масштабные неурядицы происходят не чаще пары раз в сезон. И спасибо, что больше мне с этим мучиться не придется: нынешняя рабочая неурядица для меня точно последняя.

Неизбежная

Меня зовут Аз, и я сегодня точно сдохну, потому что работаю не только товарищем управляющей ресурсной мануфактурой, но и начальником тепличных хозяйств «Запсиб-31», а также старшим наставником Службы служб – а именно сегодня, чтоб вы понимали, снятие третьего урожая и выпуск второго потока сменщиков.

Все мы исполняем сразу несколько должностей и сразу учимся распределять внимание между ними, ничего не бросая и ни на чем не зацикливаясь даже при резком росте одной из нагрузок. Марго, например, попутно проверяет, как прижилось автономное теплоснабжение древопоселка и готов ли курорт «Ямал» к трехкратному росту числа туристов. Были у нее вопросы к заглубленному аквапарку: насчет прогреваемых течений мы лаялись недели три. Это наша работа. Но сегодня тревожные звоночки, посторонние шумы и новости о нештатных ситуациях множились и падали со всех сторон.

С зачисткой следов неправильной отгрузки, перевалкой и встраиванием заблудших транспортеров в рассосавшуюся вроде очередь я справился, зато чуть не прозевал сразу два сбоя в управлении парником для гурманов. Пришлось сызнова отправлять сборщика по огуречную и помидорную мелочь, которую он счел недозрелой. Потом пришлось науськивать сортировщика на отзыв этой партии с линии консервации и перенаправление по мелким индивидуальным заказам последней недели. Я лично прописывал сценарий в начале недели, а болван-тестировщик в ходе дежурной проверки счел отход от стандарта ошибкой и подтер, несмотря на мои пометки. Хуже росликов, честное слово.

Завтра не поленюсь устроить тестировщикам аммиачные ванны, подумал я и сообразил, что и поленюсь, и не смогу. Поэтому спешно, пока не забыл, накидал записок в корневой обменник. Алтея и Лекан точно увидят, как только примутся изучать расширение обязанностей после моей отставки. И это правильно. Алтея уж точно сделает выволочку незабываемой для всех участников. Она не мягкая, как я. Она результативная.

Тупость Схемы меня почти уже не касалась, но успокаивало это слабо. Еще и сама Схема решила успокоить – шепнула в затылок: «Коктейльчик?» Химические и нейростимуляторы нам не рекомендованы, кроме особых случаев, но сейчас, похоже, был он. Только не любил я эти коктейльчики – бодрость от них была слишком оглушающей, как ледяной захват шеи, а потом полночи не получалось уснуть. Я мотнул головой, буркнул: «Себе оставь», и придвинул центральный экран, чтобы разобраться с пипирочными огурцами, в которых ни вкуса, ни запаха, ни ощущения свежести. Только рослики такое и могут заказывать.

Тут Схема завибрировала, ненавязчиво так, левым экраном. С той стороны в экран пялились выпускники, уже собравшиеся в столовой и ожидавшие моего торжественного обращения. А я почти опоздал. Мстительная она зараза все-таки, Схема наша, не может не ткнуть носом в оплошность.

Назло ей я, убедившись, что основные кучки затруднений осыпаются мирно и безобидно, дал выпускникам команду рассаживаться, а сам вскочил, едва не опрокинувшись вместе с креслом, и пошел, разминая ноги, к столовой. Совмещу неизбежное с необходимым. Тем более, что сама Схема минут через сорок и потребовала бы от меня пройтись, поприседать или, того хуже, принялась бы быстро и самым подлым образом менять форму кресла.

Столовая не в главном здании, а пристроена к учебному. Пройти туда можно по надземному или подземному переходам либо через площадь. Я выбрал последнее: хоть под солнышком пройдусь, пока дождик перестал.

Вместе с солнышком на площадь вдруг выползли рослики. Откуда взялись только, оригиналы. Немного, конечно: две парочки бродили, благодушно оглядывая наши здания, а небольшая группа расселась на ступеньках учебного корпуса и жрала принесенное с собой – возможно, наноогурцы как раз. Парочки я обошел по быстрой синусоиде, а перед группой остановился. Она загалдела и расползлась, давая проход, с глуповатыми смешками и бормотанием. Приветственным, скорее всего. Я не вслушивался. К росликам прислушиваться – время тратить. Глупее только дословно расшифровывать лай собак или хвостовые амплитуды гуппи.

Разглядывать их тоже было неинтересно, так что я молча проскочил сквозь группу и снова остановился перед дверью. Крупный рослик пытался ее открыть, то щелкая ручкой, то прикладывая к нейрозамку различные предметы. Я кашлянул. Рослик вздрогнул, оглянулся и отскочил, посмеиваясь и виновато поглядывая на меня сверху вниз.

Прививку пропустил, что ли, подумал я, бросая его портрет, срез оболочки и личный отзыв в отдел здравоохранения, и замер перед дверью. Касаться ручки после рослика не хотелось, пришлось ждать, пока она не только узнает меня, это-то сразу происходит, но и удостоверится, что рослик удалился на безопасное расстояние.

Дверь, щелкнув, отъехала.

Я совсем опаздывал, но все равно дождался, пока дверь закроется перед глуповато-любопытным взглядом рослика, так и пытавшегося разглядеть сквозь щель давно запретное для него пространство, и лишь потом заскочил на платформу до столовой.

Прямая

– Меня зовут Аз, – сказал я, – и я сдохну не раньше, чем удостоверюсь, что меня тут же найдется кому заменить.

После прошлогодних инсультов в соседней точке тема смертей на службе веселой не выглядела. Я и не веселился. Так, слегка.

Я осмотрел столовую, задержавшись на нескольких лицах, которые были даже серьезней, чем предусмотрено базовым пакетом оболочек, кивнул и отметил:

– Удостоверился. Теперь можно и сдохнуть, и в рослики.

– Разница-то, – пробормотал тощий Йоху из второго ряда, как всегда излишне, судя по слишком четкому и звучному произношению, полагающийся на оболочки.

– Так, – сказал я. – Объясняю.

На самом деле сменщики и сами все знали, не маленькие ведь. То есть маленькие, конечно. Ну да вы поняли.

– Рослики – это наше будущее, – сказал я. – Мы все служим им, а значит, себе. И задач у нас три, причем одна вытекает из другой. Первая задача: сделать их, а значит, и нашу жизнь удобной, счастливой и такой, которую тяжело променять на что-то другое. Вторая задача: не допустить росликов к регулированию этой жизни. Мы работаем, они не лезут, все счастливы.

– Счастье, ага, жрать, сериалы смотреть и по миру шляться, – пробормотал Йоху.

Я бросил отзыв на него в отдел проверок – там таких любят и изучать, и на работу брать, – а вслух сказал, запуская на все экраны чуть ли не самое древнее представление службы:

– Каждый сам выбирает, как ощущается, выглядит и пахнет его счастье. И сам прокладывает путь к нему. И средства для прокладки тоже находит и копит сам. Поэтому третья задача каждого из нас: служить так и столько, чтобы накопить средства, достаточные для жизни, которая окажется счастливой лично для тебя и продлится столько, сколько ты сам пожелаешь.

Я замолк, разглядывая сменщиков, уставившихся на экраны, и размышляя о том, что давно не строил таких длинных сложных предложений. На службе они были излишеством или затянувшейся ошибкой, боты в них запутывались, а сотрудники тонули. Рабочий язык вообще не предназначен для высказываний длиннее команды, умещавшейся в стандартную строчку экрана. Как же я умудрился выступить? Или я говорил не на рабочем языке? Так любые другие я не помнил – к тому же все выпускники вроде поняли меня отлично. Впрочем, представления приучили их к длинным фразам.

Служба отучит.

Старинное представление, устаревшее к моменту их рождения, выпускники смотрели с интересом. Оно было простеньким, без нейроподгрузки: старая хроника сменялась сперва свежей, потом установочными кадрами под фиксирующую музыку и негромкий голос:

– Человечество привыкло делиться на классы, сословия и группы. Это помогало человечеству выжить, приспособиться к меняющимся условиям и развиться. Это двигало так называемую историю, которая состояла из конфликтов, войн и волн насилия. Они были неизбежным итогом деления на классы и группы, они превращали человечество в массив подавляемого недовольного большинства, обслуживающего сытое меньшинство.

Я рассеянно следил за представлением, запущенным в зоне периферийного зрения, а сам разглядывал Сон и Аркадию, которых уже подключил к управлению мануфактурой и парниками. Так что ночевать они будут в нашем отсеке, а мое кресло одна из них, думаю, займет через полгода. Сон, заметив мой взгляд, подняла брови, а Аркадия изобразила поцелуйчик. «Накажу», – подумал я ей, и она изобразила ужас.

Натерпится с нею Марго, подумал я. Хорошо, что не я.

Представление вещало все более скорбным тоном:

– Группы разрастались, погибали, менялись местами. Из подавляемого большинства раз за разом выделялось меньшинство, обещавшее покончить с угнетением, – но оно либо примыкало к другим угнетателям, либо свергало их и принималось угнетать большинство новой конфигурации. Менялся климат, чередовались хозяйственные уклады, эволюцию двигали аграрные, социальные и технические революции. Но на любом срезе любой точки так называемой истории человечество выглядело одинаково: несчастливое большинство, которое обслуживает благополучное меньшинство, безнадежно мечтая к нему присоединиться. Так продолжалось веками, пока…