Эдуард Веркин – Новое Будущее (страница 26)

– Я хочу вернуть все деньги и поменять их на рейтинг. – Рэндал дождался, когда поток новых игроков немного спадет и все рассядутся перед автоматами, напряженно просаживая деньги и куря крэк.

Алекс удивленно ответил:

– Но, Рэнди, брат, у меня отродясь столько рейтинга не было. За те деньги, что ты из меня выдоил, можно целую жену купить. Тебе зачем столько?

– Хочу в Чистую комнату наведаться, – как можно вальяжнее ответил Рэндал, но Алекс хорошо знал его и понял. Он широко улыбнулся:

– Какой же ты все-таки космонавт. Поболее любого из моих птенцов, – он качнул головой в сторону зала. – И правильно, этот е… крэк только десять минут держит, хули на него здоровье тратить. Несчастные люди. Вот Чистая комната – это да.

– Ты тоже хочешь?

– Не, я пас, дружище, я пас.

– Ладно. В общем, деньги мне больше не давай. Я в них не верю. – Рэндал отодвинул от себя предназначенные ему баночки.

– Никто не верит. А зря. Рэнди, у меня рейтинга на такую сумму нет.

Детектив поднялся.

– Пора тебе напрячься, значит. А то слишком давно ты взаймы живешь, – заметил он, опуская огромные кулаки на стол и нависая над Алексом. – Получается, все бумажки твои были просто туалетной бумагой. Вряд ли, даже если деньги вернут, я без рейтинга в Чистую комнату смогу податься. Короче, такие расклады заставляют меня злиться.

Он оскалился, давая Алексу понять серьезность своих намерений. Но не походило, что старый друг воспринял угрозу. Все-таки Рэнд не очень умел играть, и все его эмоции были более-менее настоящими. Их было мало: ярость, гнев, чувство удовлетворения… Порой и симпатия. К очень-очень немногим. Из него вырезали (и правильно сделали!) все лишнее и вернули в оптимальной конфигурации. Откуда же им было знать, что он станет выкручиваться и искать способы чуть заработать на стороне? Хотя, может быть, и знали.

– Я подумаю, Рэнди, что сделать, но угрожаешь ты зря. Как знать – может, у меня Илюша скоро готов будет, – Алекс кивнул на стоявшего в углу робота-солдата, которого приволок со свалки еще пару лет назад и безнадежно чинил все это время.

– И что, застрелите меня? Это тяжелый грех, знаешь ли.

Оба рассмеялись.

Когда Рэндал вышел на улицу, воздух тронула тень прохлады, и он с наслаждением курил в наступающих сумерках. Думал, что Алекс, должно быть, был хорошим другом до Забвения и жаль, что у них ничего нет, кроме смутной памяти об этом. Им бы могло быть действительно весело вместе, разве нет?.. Но такова цена Возвращения – служить тем, кем тебя определили. Узнавать силуэт симпатии и ненависти к людям, но не чувствовать в настоящей глубине ничего.

В автомастерской он сказал, как можно громче, чтобы все подслушивающие устройства услышали: «Вот же б…! Оставил наладонник в тачке. Ну-ка, спускай скорее. Вы же закончили?» И динозавр-Альфонсо торопился спустить. Этот ритуал они проделывали ежемесячно, каждый раз, когда Алекс отдавал за покровительство мзду.

По дороге в Лос-Анджелес Рэндал некоторое время листал досье. Он прожил огромную жизнь перед Забвением. Как-никак семнадцать тысяч пятьсот восемьдесят восемь дней, четыре часа и сорок минут. Ему не давало покоя ощущение, что ничего нет слаще «оригинальной», первой жизни и первой молодости… Когда мимо проплывала молодая, настоящая девушка, да что там – даже молодой человек, – он невольно тянулся к ним, хотел услышать их запах, прикоснуться к их коже, ощутить новизну и подлинную близость к источнику. Его кожа, органы – все казалось утилитарным, сугубо функциональным. Ему не с кем было поделиться этим ощущением. Подновленное, неплохо работающее, но исключительно данное взаймы – чтобы ты служил тем, кто облачен властью и свободой. Когда он вспоминал, что ничего ему здесь не принадлежит, даже тело, даже время, то становилось как-то особенно холодно, и Рэндал запрещал себе думать.

В Лос-Анджелесе он остановился возле некогда популярного у туристов района Голливуд. Жемчужина, легенда… Хорошо, что память из досье была лишь набором слов и предложений, и он не мог испытать настоящей ностальгии. Всегда, если он обращался к воспоминаниям, то находил лишь смутные, недостаточно яркие образы. В них определенно были острые чувства, но каждый раз, когда начинало казаться, что он вспомнит, он обнаруживал лишь размытое цветовое пятно – преобладали красные и черные тона.

«Наверное, – думал он, куря под огромной разъяренной глазницей белого прожектора, – люди недавнего прошлого очень верили в незыблемость таких вещей, как Голливуд и искусство в целом. Слишком многие не смогли бы пережить спокойно то, что мы утратили за неполные полвека». Поэтому даже хорошо, что ни памяти, ни нормального набора эмоций ему не предоставили. От этого одна рефлексия.

Хотя в досье были и уморительные строчки: «Сторонник консервативной партии США». Когда Рэндал вник, прочитав, что это значило, по предоставленной рядом ссылке, ему действительно сделалось весело. Партии, политические споры, огромный спектр мнений – короче, те самые штуки, которые и привели вот к этому: огромной горячей пустыне, где лишь ночью делается наконец-то по-настоящему холодно и хорошо. Ведь не видно чертового песка и разрухи.

Воздух был приятен, и Рэндал подумал, что новый мир, встретивший его после Возвращения, несмотря на свою жестокость и грубость, все же понятнее и проще. Есть «хорошие» и «плохие», и ты играешь за одних и других. По крайней мере, тебе всегда можно свериться и узнать, в какую из сторон тебе пора поднакачать рейтинга. Почему они не додумались до этого раньше?

Докурив, он отправился на территорию сектантского квартала. Полицейский значок не понадобился – его признал знакомый охранник. Рэндал нашел нужную общину и терпеливо ждал, пока закончится последняя служба. Община занимала самый верхний ярус зиккурата – перестроенного древнего небоскреба. Таких тут раскинулись десятки, и почти во всех спокойно обитали свои пастыри, а паства перетекала между ними, не враждуя более, будто в сонливом наваждении – желании наконец вспомнить и очнуться. Похоже, эти ребята были популярны – он насчитал не меньше двадцати человек, пока они выходили наружу, надевали обувь и спускались по ступеням во тьму квартала. Странно, но все покидали учителя в глубокой задумчивости и почти не разговаривали.

На вершине соседнего зиккурата, стоявшего поодаль, метрах в пятидесяти отсюда, люди пели. Рэнд слышал, как девушка распевала три имени Бога: сначала голос ее возвышался, затем трагически надламывался, опускался в низину и снова поднимался на втором куплете, а затем группа вторила ей – десять или больше голосов, – им уже не удавалось, хотя и пытались, повторить изящный изгиб ее звонкого голоса. А поверх этого распространялась щемящая однообразная мелодия гармониума, и три имени Бога все повторялись и повторялись, то ускоряясь, то замедляясь.

Здесь было высоко: метров семьдесят над землей, и он поднимался по ступеням пешком, но даже не устал. У него не бывало одышки, даже если выкуривал целую пачку, да и пот выступал неохотно – еще денек можно было носить все ту же рубашку. Вдруг с легкой грустью он понял, что не увидит этой ночью свою девочку. На такой высоте пустынный ветер был совсем холодным и порой резким настолько, что зазеваешься – рухнешь вниз. И тебя похоронят по традиции той общины, кому очередь в этом месяце выпала владеть ярусом.

Несмотря на то, что Рэндал только что принял вечерние стероиды, он не испытывал воодушевления или хотя бы спокойной покорности перед тем, что будет. Легкая тревога, похожая на страх, бередила его сердце, разгораясь по мере того, как близилась встреча с главой общины, имя которого Ричард Гофман упоминал в своих письмах. Рэндал внимательно прислушался, как музыкант к родному инструменту: что, если там угроза?.. Позволил чутью как следует протечь сквозь будущие минуты и часы и ужаснулся: ведь туда нельзя было идти!.. Но вот молодая девушка, почти девочка, запоздало выбежала на холодный воздух и вздрогнула, почувствовав его взгляд, обернулась и увидела его, хотя он стоял в самой темной тени и даже не курил. Она смотрела на это пятно тьмы, что укрывало его, так что Рэндал гадал: может, какие-то приборы позволяют ей разглядеть? А может, пресловутое предчувствие, о котором столько шепота бродило по Земле уже десятки лет, осенило ее славную нежную кожу способностью узнать и распознать?..

И совсем недолго – может, секунду-две – он даже почувствовал странное позабытое чувство. До Возвращения оно называлось «надежда». Оказывается, если раз вернуться, то она вроде как и не нужна. Ведь ты как бы оседлываешь смерть, и природа в ужасе отступает перед тобой. Сегодня он столько раз думал о Чистой комнате, что, пожалуй, в некотором роде стал надеяться, но то была отчаянная, глубоко запрятанная потребность – и она росла вровень с ужасающим предчувствием, что попасть туда не удастся. А вот молодая девушка… За эти две секунды, что длилось озарение, он успел выйти из тени и встать перед ней понуро, взглянуть исподлобья, как принесший дурное вестник страшного прошлого, о котором грезят напрасно старики.

Он даже не посмотрел в сторону человека, который поднялся к ней и дернул за руку, чтобы увести. Он знал, что так будет. Чутье точно говорило: «Забудь, какие женщины? В тебе нет того, что могло бы с ними сцепиться, уж точно не с новенькими». Вдруг он тоскливо вспомнил о Кайли и пожалел, что не позвонил ей за целый день. И подумал, опять-таки на краткое мгновение, что, может быть, девочка и впрямь привязалась к нему. Что, если ей нравится его тело? Пусть непонятно как пересобранное и оживленное, но все-таки живое, сильное, выносливое. Может быть, есть в нем что-то, что может нравиться? Ведь, если покопаться, он мог бы найти в себе одно-два качества, не запятнанных жестокостью и злобой, например чувство справедливости…