Эдуард Веркин – Коллекция кошмаров (страница 62)
– Почему именно там?
– Для создания настроения, – пояснила Галка. – Рассказывать о событии на месте самого события – это шикарно. Без этого проект выглядел бы неполно. А так все как полагается, с реконструкцией, по-серьезному. Кстати, для реконструкции нужны какие-нибудь палки – чтобы местность разметить. Приготовь пока, а я сейчас.
Галка убежала в свою комнату, а я стал рубить колья из штакетника и чувствовать себя дураком. Впрочем, это недолго длилось, дураком ведь себя можно чувствовать, только если кто-то уличит тебя в том, что ты дурак, – а здесь кто меня мог уличить? Народу в Октябрьском полтора человека, да и те престарелого возраста, так что можно безумствовать. Потом, мы для местных городские, а городские всегда с придурью, городским прощается.
Показалась Галка, ожидаемо пошутила про Ваню Хельзина, я не ответил, чтобы не вдаваться в препирательства, все равно переспорит, я в споре не богатырь.
Галка успела к походу подготовиться – надела туристические ботинки, рубашку в клетку, рюкзак. На боку у нее болтался фотоаппарат со здоровенным объективом, это она у мамки своей позаимствовала, у тети Ани. Тетя Аня пишет книгу про травоедение и сама же снабжает ее фотографиями своего излюбленного силоса.
– А фотик зачем?
– Все надо фиксировать, – ухмыльнулась Галка. – А вдруг что-нибудь…
– Что?
– Вдруг ты исчезнешь?
Я насторожился. Подумал, что такая особа, как Галка, вполне могла бы устроить мне какую-нибудь хитроумную ловушку, в очередной раз подстроить, чтобы я выглядел дураком, а потом выкладывать в Сеть живописные фото моего позора.
С другой стороны, дома действительно скучно – будешь сидеть на крыльце, нюхать, как мама и тетя Аня томят на кухне в чугуне похлебку из лебеды, рассуждая о необычайной легкости организма, которая от этой похлебки образуется. Можно радио еще послушать, тут есть старинный такой приемник, который после пятиминутного разогрева начинает выдавать передачи областной радиостанции, причем какие-то странные передачи – про торфоразработки, будни леспромхозов и реконструкцию железнодорожного моста, построенного еще в девятнадцатом веке, – никакой музыки, никаких анекдотов. Так что, немного поразмыслив, я решил сходить с Галкой – какое-никакое, а развлечение. Просто надо быть наготове, чтобы она не смогла меня поймать.
– Да не переживай, – махнула рукой Галка. – Это я шучу. Ты что таких кольев настрогал, вампиров, что ли, бить собираешься?
Я ее проигнорировал, и мы отправились к реке.
Я в Октябрьском уже бывал, причем в детстве довольно часто. На реку меня, конечно, одного не пускали, но вокруг поселка я обследовал почти все и ничего интересного не обнаружил – лопухи, овражки, камней много, но интересных нет, в основном розовые булдыри, глубоко вросшие в землю.
Сегодня Октябрьский уменьшился. Когда-то в нем было домов пятьдесят, сейчас чуть больше десятка, да и то все на южном конце. Но улица центральная сохранилась, хотя и заросла по краям из-за того, что ездили по ней теперь редко. Да и ходили тоже редко, так что мы шагали почти по колено в свеженькой траве. Домики вокруг стояли одновременно ветхие, но аккуратные, видно, что в Октябрьском живут в основном старушки, малосильные, но до сих пор аккуратные. Во всяком случае, наличники на почти всех уцелевших домах крашеные, причем некоторые весьма кислотной краской.
Метров через триста единственная улица депрессивного поселка Октябрьский плавно трансформировалась в лесную дорогу; лес на северной оконечности поселка был тоже северный: чистые сосны, почти никакого подлеска, белый мох и просторы. Дорога песчаная и сухая, и, что характерно, никаких следов от машин на ней не присутствовало, так что выглядела эта дорога совсем древней. Прошли по ней метров пятьсот, после чего свернули направо, в сторону реки. Раньше тут водилась тропинка, я помнил, мы ходили с бабушкой за смолой, но теперь тропинки никакой уже не нашлось, и мы двинулись просто через лес.
Галка шагала уверенно, я не стал спрашивать, откуда она так хорошо знает дорогу, может, и она с бабушкой за корой ходила, не знаю. Но то ли она ходила давно, то ли у меня память вильнула, но скоро мы немного заблудились и выбрели к кривому лесу, к соснам, которые росли неправильно, вбок, в кольцо и вообще в виде разных букв и знаков.
– Чертовы скачки! – обрадовалась вдруг Галка. – Ничего себе, а я и не знала, что у нас такое бывает…
И тут же сняла с боку аппарат и принялась щелкать.
– Чертовы скачки я вообще никогда не видела, только по телику…
Галка щелкала.
– Пляшущая роща, – поправил я. – Раньше тут побольше было деревьев, теперь погнили.
– Вот уж не знала… – Галка упрямо фотографировала сосны. – Это редкое явление довольно, до сих пор неизученное, между прочим.
– Бабушка рассказывала, что здесь беса закопали, – вспомнил я. – Мужики рыбу ловили, а водяной им мутил – то корягу подсунет, то камней в морды набьет. Так потом он им попался в невод сдуру, рыбаки разозлились, поколотили его и зарыли в лесу. Водяной и выбраться не может, и помереть тоже не может, поскольку нежить, вот он сидит в земле и корни крутит, поэтому деревья такие и вырастают уродливые.
– Бабушка рассказывала… – передразнила Галка. – Мне бабушка зубную боль скамейкой, помню, лечила.
– Как – скамейкой? – не понял я.
– А вот так. Народное средство, лечение зуба с помощью ремня и скамейки. Тот, у кого больной зуб, ложится на скамейку и лежит на ней примерно час. После этого встает, а доктор хорошенько порет скамейку ремнем.
– Тебе помогло?
– Ага, – кивнула Галка. – Я так смеялась, что о боли забыла. А потом в магазине мне этот зуб продавщица дверями вырвала. А что касается этого… – Галка кивнула на исковерканные деревья. – Это из-за паразитов, – сказала она. – Когда деревцо маленькое, в нем поселяется личинка, которая мешает ему расти. И дерево растет косо. Но все равно интересно.
– Тут лучше долго не находиться, – сказал я. – Голова болеть начинает, и сны потом.
– Да, я знаю.
Галка убрала аппарат, и мы отправились дальше. Галка первой, с интересом глядя по сторонам, я тащился за ней. Если честно, мне это не нравилось. История про исчезнувшую Полю попортила мне крови еще в детстве. Не помню точно, кто мне рассказал всю эту жуть, но я вдохновился ею не на шутку, мне даже снились соответствующие сны. Ну и, само собой, мне было до одурения жаль эту маленькую девочку, пропавшую…
Короче, я все время представлял себе, что стало с этой несчастной Полей, моей двоюродной бабушкой. Придумывал, прикидывал. Закончилось это тем, что Поля мне приснилась.
Неприятный такой сон был, и почему-то железнодорожный в придачу. Я очень не люблю железнодорожные сны, потому что они все одинаково нехорошие. В них я всегда застреваю где-то под вагонами и выбраться не могу никак, а поезд вот-вот должен тронуться…
А в тот раз мне приснилась Поля. Она стояла на другой стороне линии, перед составом, и лицо у нее было печальное-печальное. И хотя я никогда в жизни не видел даже ее карточки, я ее почему-то узнал. Такое часто бывает во сне, ну, когда ты не догадываешься, не понимаешь, а просто знаешь. И я знал, что это Полина. Моя двоюродная бабушка, исчезнувшая непостижимым образом еще давным-давно. И мне надо во что бы то ни стало ее спасти.
Тогда я полез под вагон.
Это была обычная ошибка в моем железнодорожном сне, под состав было лезть нельзя, ничем хорошим это не заканчивалось. Никогда ничем хорошим это не заканчивалось, ни разу, но я все равно туда лез. И в этот раз полез.
Она хотела что-то мне сказать. Но каждый раз у нее не получалось, каждый раз, когда она открывала рот, голоса не получалось.
Я перекатился под вагоном, протянул к ней руку.
Поля закричала. Так же беззвучно, как и говорила. Я знал, что поезд сейчас двинется. Надо было спешить. А Поля кричала. Я дернулся – и как всегда почувствовал, как капюшон моей куртки зацепился за крюк под днищем вагона. А потом почувствовал, как дрогнул состав.
Обычно для меня ничем хорошим это не заканчивалось. Но в этот раз все было гораздо хуже. Я зацепился за крюк, а Поля попыталась мне помочь. Она нагнулась и тоже забралась под поезд, протянула руку и стала меня отцеплять.
Состав тронулся.
На лице Полины промелькнул ужас, но она тянула меня и тянула, и никак не могла, и я тоже дергался и обнаруживал, что блестящее стальное колесо уже наехало на ее ногу и начало наезжать мне на бок…
Я начинал орать – просыпался. Да, в этом месте я всегда просыпался и обнаруживал, что умудрился свеситься с софы и больно упереться ребрами в диванный каркас. Все было объяснимо, бытие, как всегда, определяло сознание. Однако осадок от этого сна всегда оставался нехороший. Неприятный.
Да, с тех пор этот кошмар снился мне довольно часто, иногда чуть ли не раз в неделю, постепенно я привык. Я рос и взрослел, в школе началась физика, а потом и химия, и мои кошмары стали совсем другие, и Полина лишь иногда приходила ко мне. Она менялась. Теперь она смотрела на меня уже не с надеждой или отчаяньем, а просто так, как бы сквозь…
– Стоп!
Галка остановилась. Как-то вдруг остановилась, точно наткнувшись на препятствие. Я подумал, что это она специально, решила устроить мне какую-нибудь мелкую пакость, так, чтобы не расслаблялся.