Эдуард Шауров – Оракулы перекрестков (страница 32)

Бен замахнулся еще раз, но ударить лежащего человека по голове было выше его сил. Он отшвырнул кусок трубы в сторону и, нагнувшись, крикнул прямо во влажно блестящее красным лицо:

— Что, съел?! Получил свои деньги?! Продал мои почки?! Тварь! — Бен плюнул на ворот полосатой рубашки.

Джолли не подавал никаких признаков жизни, и это немного остудило воинственный пыл победителя. Он поискал среди мусора пистолет, нашел его и принялся вытирать о подкладку френча. Он чувствовал себя пьяным и абсолютно бесстрашным.

— Прощай, вольный охотник, — сказал он, засовывая пистолет за брючный ремень. — Надеюсь, это твоя последняя жизнь и мы больше никогда не увидимся.

Глава 13

Что может быть проще, чем станция тубвея? Пучок серебристых артерий на решетчатых опорах, три десятка эскалаторов, выносящих потоки пассажиров на четыре уровня посадочных платформ, стопы в дефендерах, слип-дорожки, очереди к загрузочным консолям, раскрывающиеся двери таблеток. Услышь три дня назад, что поиск станции тубвея может вдруг сделаться для кого-то важной жизненной задачей, Бен смеялся бы как сумасшедший. Ведь что может быть проще, чем станция тубвея? Вы садитесь на инерпед, за десять минут доезжаете до самой близкой из станций, расположенных в окру́ге, оставляете инерпед на стоянке, дожидаетесь свободной таблетки и едете куда душе заблагорассудиться. Не хотите ехать до станции на инерпеде? Тогда вызывайте такси, если, конечно, не жалко денег. А можно просто пройтись пешком — полчаса, проведенные на свежем воздухе, особенно приятны вечером в пятницу.

«Поглядеть со стороны, так получается страшно забавно, — думал Бен, подходя к очередному перекрестку. — Живешь всю жизнь, ничего не зная об окружающем тебя мире. Дом — школа, дом — универсам, дом — работа, дом — работа — универсам, дом — универсам — крематорий, крематорий — соевые плантации. Даже если ты накопишь денег и съездишь в Арабские Штаты, то все равно будешь крутиться между туристическим маршрутом, пляжем и гостиничным рестораном. Бежишь по проторенной дорожке, и нет возможности выбраться из этой вселенской определенности. Больше того, нет самого желания куда-то выбираться. Ведь, двигаясь внутри своего канальца, ты не видишь ничего, кроме стенок и узкого хода. Ты можешь бежать вперед, можешь бежать назад, можешь изредка сворачивать в боковые коридоры, в те, что просверлены строителем твоего лабиринта. Кто-то уже решил за тебя, куда можно ездить, с кем нужно дружить, с кем общаться, кого любить, кого ненавидеть, словно вырезал кусочек огромного пирога и дал тебе в руки. На! Ешь! Питайся! А ты? Ты, человек определенного роста и телосложения? Быть может, ты хотел бы совсем другой кусок, вон тот, который с краю? А может, ты и не голоден вовсе? А может, ты втайне мечтаешь сам испечь пирог по своему вкусу? Но ты берешь протянутый тебе кусок и начинаешь молча жевать. Ведь за широкой спиной Великого Кулинара ты не видишь остального пирога. Ты вообще ни хрена не видишь, кроме своего кусочка. Вокруг темнота. Ты похож на куколку насекомого. Желаете шевелить лапками? Пожалуйста! Но только в пределах кокона, прикрепленного к веточке акации. Только что это?! Трах! Бах! Твой кокон отрывается от веточки и летит вверх тормашками к чертям собачьим! Кокон пролетает места, о существовании которых ты даже не подозревал, кокон встречается с людьми, которых ты не встретил бы никогда в жизни, кокон натыкается на ветки колючих кустов, переплывает лужи, бьется об углы огромных зданий. Личинка сидит внутри, ни жива ни мертва от страха, а кокон между тем покрывается разломами, прорехами, трещинами. Быть может, об этом вел речь гнилозубый хаджмувер Мучи, бывший приятель Господа Бога? Быть может, в этом и есть смысл паломничества? Чтобы вырвать человека из его ватной глухой норки? Пусть с мясом, с кровью, с корнями вырвать. Чтобы швырнуть его в неизведанный мир, как в открытое море? Чтобы он, слепо-глухо-немой паралитик, узнал, наконец, настоящую боль, настоящий страх, настоящую горечь и настоящую сладость? Чтобы вкусил в полной мере настоящего счастья, свободы, любви и надежды? Чтобы скорлупа его кокона развалилась на части и на свет родился… Кто?.. Ангел? Бог? Человек? Шоковая инициация… — Бенджамиль усмехнулся. — Опять же, если разобраться, то Мучи ушел странствовать по своей воле. А я? По воле мастера Ху-Ху? Или у каждого своя дорога? Быть может, трещинки в коконе Мучи появились задолго до того, как он ушел из дома, а в моем — только сейчас. Какое нехорошее слово: „ушел“. „Вернулся“ звучит гораздо лучше. Это похоже на „верить“ или „верный“. И что же сталось теперь с трещинками в коконе Мучи? Как-то не похож он ни на бога, ни на ангела. Может, они затянулись? Заросли, будто шрам на ухе? И что станется с моими трещинками, с моим коконом? Где окажусь я? Где я хочу оказаться?»

«Все просто! Ты хочешь оказаться на станции тубвея», — произнес насмешливый голос в голове у Бенджамиля.

— И что же? — спросил Бен. — Ведь мне нужно вернуться домой.

«А в самом деле, — озадаченно подумал Бен. — Я дойду до станции, сяду в таблетку, пока неизвестно, на какие шиши, но сяду. И что дальше? Вечером я буду в аутсайде. Утром поеду на работу, и первым делом меня встретит привинченный к стулу мастер Краус с лысиной, покрытой увядшими за выходные цветочками. И я скажу: „Здравствуйте, мастер Краус. Как провела выходные ваша драгоценная евроидная задница?“ А в двенадцать меня вызовет начальник, и в приемной я скажу Соломону Шамсу (сам Ху-Ху до беседы со мной, конечно, не опустится), я скажу: „Соломончик, передайте жирному мастеру Ху, что я провел чудесные выходные в буфере. Не желает ли мастер в другой раз составить мне компанию? Можно мило убить время!“ В половине седьмого я отправлюсь домой, чтобы разогреть пакетированный ужин и до ночи переставлять на полках антикварные вещицы. В субботу или раньше со мной свяжется адвокат бывшей супруги, чтобы определить, сколько я должен Ирэн за нарушение гостевого контракта. Дом — работа — универсам. Господи! Я просто сойду с ума!»

«Не сойдешь, — успокоил голос. — Порез со временем затянется, а новый телефон вставят в другое ухо».

— Но я не хочу! — в отчаянии почти закричал Бен. — Я не хочу становиться таким, как прежде!

«Стань новым», — вкрадчиво предложил голос.

— Кем же я могу стать здесь? Батоном, который питается отбросами и живет в старой канализации? А Марси?! — Бенджамиль зацепился за спасительную соломинку этой мысли. — Я не смогу увезти Марси в аутсайд, если сам останусь здесь! Я не смогу увезти Марси, если потеряю то, что имею там.

«А нужно ли Марси то, что есть в аутсайде?»

— Я не знаю, — признался Бенджамиль, — не знаю… Но что, если я сначала доберусь до дома, а уж потом буду решать? Разве нельзя начать оттуда, где кончил?

«Кончил?.. — эхом отозвался голос. — Не знаю… Решать тебе».

— Хотел бы я быть уверенным, что мои решения и в самом деле что-то значат, — пробормотал Бен.

Ответом ему послужило молчание.

«Как бы там ни было, но я хочу выйти к трубе, — подумал Мэй. — А там уж посмотрим». Он остановился и покрутил головой, пытаясь стряхнуть наваждение.

Этот перекресток выглядел совершенно бестолковым. Хотя в старой части черного буфера подобные перекрестки встречались на каждом шагу. Не разберешь, какие улицы можно считать радиальными, а какие — сегментарными. С минуту Бенджамиль стоял, беспомощно озираясь. Потом плюнул на тротуар, потрогал рукоять пистолета под френчем и полез за пазуху.

— Я только спрошу совета, — объяснил он полированному диску. — А решение приму сам. — И, шесть раз сжав пальцы, прочел на дисплее услужливо всплывшие строчки:

Стоя на месте, травой порастешь, Ползая кругом, колени собьешь, Лишь прямо шагая, обрящешь дорогу, Пустыню минуешь и дом обретешь.

— Спасибо. — Бен почесал макушку. — Можно и прямо.

До этого он собирался повернуть направо, именно там, как ему казалось, проходила трасса. Тем не менее Бен перешел проезжую часть и, никуда не сворачивая, решительно двинулся в глубь квартала, хотя в душе у него робко шевелились невнятные сомнения.

Никаких прохожих навстречу не попадалось, и Бен топал вперед, зорко поглядывая по сторонам. Неширокая улочка, делая плавный изгиб, обегала длинный четырехэтажный дом. Штукатурка на фасаде потрескалась и облупилась, но здание имело весьма обжитой вид. В одном из оконных проемов, на втором этаже, Бен заметил старушечье лицо, которое быстро отодвинулось и исчезло в темной глубине комнаты. «Сиеста», — бодро подумал Бен. Он обогнул дом и на мгновение остановился.

Его глазами открылась просторная площадь, вымощенная светло-желтой плиткой. Несколько улиц и улочек с разных сторон вливались в нее, будто в круглое песчаное озеро. Чаша фонтана с невысоким осыпавшимся бортиком точно очерчивала место воображаемого пересечения шести или семи асфальтовых речек. Из разбитой центральной части, изображавшей какое-то животное, вызывающе торчало вверх несколько ржавых трубок. Бенджамиль никогда не видел ни одного фонтана, кроме как в старом плоскостном кино, но он сразу догадался, что это именно фонтан.

Совсем рядом с треснутой чашей стояли кружком несколько парней в разноцветных френчах. На секунду у Бенджамиля возникло искушение быстро свернуть с дороги и попробовать обойти компанию кругом, от греха подальше, но что-то вдруг щелкнуло в Беновой голове, и он, засунув руки в карманы брюк, решительно двинулся вперед, стараясь держаться прямо и выглядеть независимо. «Про дорогу я их, конечно, спрашивать не буду, — думал он на ходу, — просто пройду мимо. Что я, обязался по задворкам бегать?» Он украдкой, сквозь карман брюк, прикоснулся к стволу пистолета. Ствол был надежным, округло-твердым, от него исходило ощущение веса и значимости.