Эдуард Сероусов – Зеркальный хор (страница 9)
– Нет конкретных.
– Тогда – ужин. Я объясню полностью. Вы зададите вопросы. Это продуктивнее, чем коридор.
Лю Вэй помолчал секунду – не из нерешительности, скорее сверяясь с каким-то внутренним критерием. Потом сказал:
– Хорошо.
Они нашли ресторан в трёх кварталах от института – не тот, который значился в программе конференции как «официальный банкет», а другой, меньше и тише, где можно было говорить не повышая голоса. Заставили стол тарелками и бутылкой воды, и Заславский изложил всё.
Не версию для доклада – полную версию. С тем, что он не мог защитить публично, но что следовало из данных с той же логической неизбежностью, с которой из трёх не совпадающих по времени свидетельств следует, что событие произошло. Зеркальные звёзды. Зеркальные планетные системы. Зеркальная биохимия – если физика симметрична, то и химия симметрична, и из симметричной химии при наличии планеты в обитаемой зоне рядом с зеркальной звездой класса G следует то, что следует. Он не произносил это слово. Лю Вэй его тоже не произносил.
Они сидели в ресторане два с половиной часа. Лю Вэй слушал, не перебивая, – это была его манера, которую Заславский понял к концу первого часа: он не задавал вопросов, пока не складывалась полная картина, и тогда задавал один, но точный. Заставить его задавать вопросы раньше времени было так же бессмысленно, как перелистывать страницы книги до того, как дочитал абзац.
– Допустим, – сказал Лю Вэй, когда Заславский закончил.
Заславский ждал.
– И что вы собираетесь с этим делать?
Этот вопрос тоже был правильным. Не «это невозможно» и не «это слишком спекулятивно» – а именно: что вы собираетесь делать. Как будто возможность уже принята к сведению, и теперь нужен следующий шаг.
– Верификация, – сказал Заславский. – Расширенный мониторинг. Потом – если совпадёт – публикация. Потом, вероятно, какая-то форма инфраструктуры для связи. Если они там есть и если физика позволяет сигнал в ту сторону.
– Гравитационные волны, – сказал Лю Вэй.
– Единственный канал, который работает через ε-смешивание. Электромагнетизм – нет, взаимодействие слишком слабое. Только гравитация и очень слабое кинетическое смешивание фотонов. Гравитационно-волновой канал технически возможен – это модуляция существующего фона, не создание нового излучения.
– Через сколько?
– Расстояние до системы Глизе – порядка пятнадцати световых лет. Сигнал туда – пятнадцать лет. Ответ обратно – ещё пятнадцать. Минимальный цикл – тридцать лет.
Лю Вэй поднял взгляд от тарелки.
– И?
– И это просто факт, – сказал Заславский. – Физика не договаривается.
Лю Вэй снова помолчал. Потом:
– Вы планируете это начать.
– Да.
– Тогда это не ваш проект.
Заславский посмотрел на него. Лю Вэй продолжил:
– В смысле: вы его начнёте. Но тридцатилетний цикл означает, что первый ответ придёт, когда вам будет… – он чуть прищурился, – …семьдесят четыре. Если вам повезёт. А второй – сто четыре. Если вам очень повезёт. Это не ваш проект в том смысле, что вы его не увидите завершённым. Это скорее…
Он остановился, подбирая слово.
– Это скорее завещание, – сказал он наконец.
Заславский не отрицал этого.
Они разошлись около одиннадцати. Лю Вэй сказал, что препринт в октябре – это хорошо, и что если нужен ещё один рецензент с методологической стороны, он готов посмотреть. Заславский сказал, что свяжется. Они обменялись контактами на улице под платаном, в тёмном сентябрьском воздухе, который пах городом и немного – первыми признаками осени. Потом разошлись в разные стороны.
Заславский вернулся в гостиницу. Номер был небольшим, с окном на внутренний двор, одна лампа над столом. Он открыл ноутбук – не потому что собирался работать, а потому что не умел заканчивать день иначе. На экране был открыт файл с расчётами орбитального периода, которые он делал ещё в апреле. Он смотрел на числа.
Расстояние до системы Глизе – 4,7 парсека по последним уточнённым данным, то есть примерно 15,3 световых года. Сигнал в одну сторону: 15,3 года. Полный цикл обмена одним посланием и одним ответом: 30,6 года.
Он родился в 1987-м. Сейчас ему сорок четыре. Если начать в 2033-м – оптимистичный срок с учётом того, что инфраструктуру нужно построить, – первое послание могло уйти в 2037 или 2038-м. Ответ, если он придёт, – в 2052 или 2053-м. Ему тогда было бы шестьдесят пять или шестьдесят шесть. Может быть – может быть – он бы дожил.
Он переключил на другой файл. Это был не расчёт – это была просто таблица в несколько столбцов, которую он вёл с апреля: возможные технологические архитектуры, ориентировочные сроки, необходимые партнёры. Грубая карта того, что нужно было сделать, без детализации – детализация была делом следующего этапа.
Потом он закрыл оба файла и открыл новый. Пустой лист.
Он начал считать иначе. Не оптимистично – реалистично. Строительство интерферометрической сети в точках Лагранжа требовало международной коалиции, а международные коалиции в научной сфере двигались с определённой скоростью. Два-три года на формирование консорциума, ещё два-три на согласование технического задания, пять-семь на производство и развёртывание оборудования. Итого – десять лет в лучшем случае, двенадцать-пятнадцать реалистично. Первое послание уходит в 2043–2046-м. Ответ приходит в 2058–2061-м. Ему тогда было бы семьдесят с небольшим – или семьдесят четыре.
Он сидел с этой цифрой несколько минут.
Потом ввёл другие параметры: если что-то пойдёт не так – а что-то всегда идёт не так, – и послание уходит в 2048–2050-м, то ответ – в 2063–2065-м. Ему было бы семьдесят шесть – семьдесят восемь. Технически возможно. Статистически – нет. Его дед умер в семьдесят два, отец в шестьдесят девять. Из семейного анамнеза следовало кое-что определённое.
Он закрыл таблицу.
В три часа ночи – он посмотрел на часы, удивился, что так поздно, хотя не удивился по существу – в комнате было тихо. Из двора не доносилось ни звука. Одна лампа над столом, ноутбук с пустым экраном, стакан воды.
Он произнёс это вслух. Не потому что кто-то мог услышать. Просто потому что некоторые вещи нужно сказать вслух хотя бы раз, прежде чем можно двигаться дальше.
– Я не доживу.
Не как жалоба. Не как вопрос. Как число, которое посчитал и проверил. Пятнадцать лет туда, пятнадцать обратно, плюс время на строительство – и на выходе: он не увидит ответа. Это было встроено в геометрию пространства-времени так же неизменно, как скорость света. Физика не договаривается.
Странно было то, что это не было концом мысли. Это было её серединой. Он сидел с этим фактом – «я не доживу» – и чувствовал не отчаяние, а что-то другое: почти структурное. Как будто это ограничение давало форму тому, что предстояло сделать. Если он не доживёт сам – значит, это нужно сделать так, чтобы дожило без него. Значит, это нужно строить не как проект, а как институцию. Не как карьеру – как завещание.
Слово, которое Лю Вэй произнёс за ужином, теперь звучало иначе. Не как метафора. Как техническое описание.
Завещание. Хорошо. Тогда – что именно он завещает.
Он открыл новый файл и начал писать.
Глава 5. Угроза или объятие
Она спала два часа – с шести до восьми – и проснулась не от будильника, а потому что мозг закончил с тем, что мог сделать в состоянии сна, и решил, что дальше нужен другой режим. Это происходило с ней в периоды высокой нагрузки: организм сам определял минимум, необходимый для функциональности, и не тратил лишнего. Двух часов хватало. Она знала это по опыту, а не по тому, что чувствовала.
Она лежала несколько минут с открытыми глазами в серый потолок своей квартиры в двух кварталах от штаба – квартиры, которую она выбрала именно за это расстояние, – и перебирала то, что произошло ночью. Не как воспоминание, а как данные: 11 бит, ε до шестого знака, координаты Солнечной системы, аномальная минимальность структуры пакета. Факты в таком порядке, какой был хронологически точным. Потом – следующий слой: что из этого она сообщила совету и когда. Потом – что нужно сделать сегодня.
Совещание она назначила на десять. Закрытое – только ключевые сотрудники, протокол засекречен первым уровнем. Не потому что данные были государственной тайной: «Хор» работал в режиме максимальной прозрачности по договору с Международным советом, и большинство научных результатов публиковалось в открытом доступе. Но координаты были другим. Координаты требовали осмысления, прежде чем выйти в публичное пространство, – не потому что их нужно было скрывать, а потому что они нуждались в интерпретации, а интерпретация без контекста могла стать чем угодно в руках людей, у которых уже была позиция.
Она встала, сделала кофе, выпила его у окна. Алма-Ата в восемь утра пятнадцатого марта была такой же, как вчера: облачность, горы угаданы, а не видны, город движется с привычной утренней логикой. Ничего в нём не изменилось. Детектор принял одиннадцать бит, а жизнь за окном шла тем же курсом, каким шла вчера.
Она подумала: наверное, так и должно быть. Изменения такого масштаба не имеют немедленного выражения в текстуре повседневного. Они сидят внутри людей, которые знают, и ждут, пока не скопится достаточно, чтобы проявиться снаружи. У «Хора» было сорок восемь часов до того, как данные выйдут из ограниченного доступа автоматически. Это было её окно.