Эдуард Сероусов – Захват сенсориума (страница 12)
– Мам.
– Нет, подожди. Подожди. Дай мне… – шорох, звук, как будто она пересела или прижала руку к лицу. – У всех людей есть что-то, что помогает чувствовать связь. У меня есть. Когда я тебя обнимала – я чувствовала. Всегда. Но ты… ты не чувствовал то же самое? Не мог?
– Я чувствовал, – сказал Дэн. – Тепло. Твои руки. Запах. Я всё это чувствовал. Просто… как будто через стекло. Приглушённо. Не… не так, как ты.
– Не так, как все.
– Не так, как все.
Тишина. Часы тикали. Дэн сидел на кровати и держал телефон у уха, и думал о том, что Элен Кёртис – медсестра, пятьдесят шесть лет, Портленд, «прозрачная» – прожила тридцать лет, обнимая сына, который не мог почувствовать её объятия так, как она чувствовала его. Не потому что не хотел. Не потому что был холоден, или ранен, или болен. А потому что в его мозге, в кортикальных слоях II и III, не было фрактальной наноструктуры, которая была у неё, и у каждой другой матери, и у каждого другого сына, и у каждого человека на планете, кроме 0,03%.
– Мам, – сказал он. – Я тебя люблю.
– Я знаю, Дэнни.
– Стекло – это не ты. Это никогда не было ты.
– Я знаю. – Пауза. – Нет. Не знаю. Мне нужно время. Мне нужно… – она не договорила. Потом, ровнее: – Ты летишь в Берлин?
– Да.
– Когда?
– На этой неделе. Они хотят обследовать меня.
– Они будут делать что-то с твоим мозгом?
– Нет. Сканирование. Тесты. Ничего инвазивного.
– Дэнни, ты позвонишь мне оттуда? Каждый день?
– Каждый день.
– Обещай.
– Обещаю.
– И ещё одну вещь. – Голос стал жёстче, и Дэн узнал этот тон: Элен-медсестра, Элен, которая двенадцать часов стоит на ногах и не позволяет себе дрогнуть. – Эта женщина, нейробиолог. Она хорошая?
Дэн подумал. Прокрутил в памяти встречу – серо-зелёные глаза, сухое рукопожатие, точные фразы, разобранная ручка, неловкая полуулыбка.
– Она настоящая, – сказал он.
Элен помолчала. Потом:
– Ладно. Позвони мне завтра. Я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
Он повесил трубку и положил телефон на подушку рядом с собой. Экран погас. Квартира вернулась – стены, потолок, окно, пожарная лестница за окном, уличный фонарь, бросающий оранжевый прямоугольник на пол.
Тишина.
Дэн лёг на спину и смотрел в потолок. Трещина, тянущаяся от люстры к углу, – он знал её наизусть, видел каждую ночь, когда не мог заснуть, а не мог он заснуть часто, потому что ночь была временем, когда стекло ощущалось острее всего. Днём – люди, работа, шум, необходимость компенсировать, читать лица, подбирать слова. Ночью – только он и тишина. Тишина, которая была его постоянным спутником, его тюрьмой, его единственным знакомым ландшафтом.
Но сегодня – впервые – тишина была другой.
Не потому что изменилась. Потому что он узнал её имя.
У всех людей на планете – у его матери, у Тони, у девушки с конским хвостом, у женщины с ребёнком, у каждого из восьми миллиардов, – в голове работала антенна. Неизвестная, невидимая, неощутимая, включённая с рождения. Она принимала что-то – сигнал, поток, связь, – и это что-то делало мир полнее. Связнее. Общее. Люди не знали о ней – как рыба не знает о воде. Они жили в мире, пропитанном сигналом, и считали его естественным, как свет, как звук, как прикосновение.
А он – Дэн Кёртис, двадцать четыре года, бариста, бывший студент-психолог, пациент шести врачей, владелец четырёх неверных диагнозов – жил в мире без этого сигнала. Всю жизнь. Каждую секунду. В тишине, которую остальные не могли вообразить, потому что никогда не слышали – вернее, никогда не переставали слышать. Его стекло было не поломкой – оно было отсутствием. Дырой на месте органа чувств, которого нет в анатомическом атласе.
Он повернулся на бок. Оранжевый прямоугольник от фонаря сдвинулся, лёг на стену. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, как рука, проверяющая, здесь ли ты.
Дэн подумал: моя тишина. Моя квартира. Моя голова без паутины. Мои глаза, которые принадлежат только мне.
Два дня назад это было одиночеством. Сегодня – он не знал, чем это было. Свободой? Лишением? Уникальностью? Инвалидностью?
Два с половиной миллиона человек. Где-то прямо сейчас – в Осло, в Киото, в Буэнос-Айресе – кто-то лежал на кровати и смотрел в потолок и чувствовал то же самое: тишину, которая глубже тишины. Стекло, которое не имело имени. И не знал – как не знал Дэн до сегодняшнего дня – почему.
Он подумал о Лине Вебер. О том, как она сидела за угловым столиком, крутила ручку и говорила невозможные вещи ровным голосом. О том, как повернула ноутбук – два мозга, один светящийся, другой тёмный. О том, как сказала: «Ваши глаза принадлежат только вам».
Чьим глазам принадлежат все остальные?
Вопрос повис в тишине, как дым – бесформенный, медленный, заполняющий всё пространство. Дэн не стал искать ответ. Он знал, что ответа нет – пока нет. Что Лина ищет его в данных, что физик из Бостона ищет его в квантовой когерентности, что хирург из Кейптауна ищет его в живой ткани. И что он, Дэн, – часть этого поиска. Не как учёный. Как образец. Как контрольная группа из одного человека. Как пустой череп, нужный для того, чтобы понять, что заполняет все остальные.
Он закрыл глаза. Тишина накрыла его – старая, знакомая, верная. Его единственная подлинная собственность. То, что принадлежало только ему – потому что никто другой не мог этого вынести.
Или – и эта мысль была новой, осторожной, хрупкой, как первый лёд на луже – потому что никто другой не знал, каково это. До сих пор.
Два с половиной миллиона. Он не один.
Дэн лежал в тишине, в темноте, в квартире на Хоторн-бульваре, и не знал – плакать или смеяться. Поэтому не делал ни того, ни другого. Просто лежал. И слушал тишину, которая впервые за двадцать четыре года звучала не как приговор, а как факт. Нейтральный. Измеримый. Научный.
Его стекло. Его тишина. Его – и ещё двух с половиной миллионов.
За окном Портленд засыпал – дождь начался, мелкий, типичный, шуршащий по карнизу, как статический шум ненастроенного приёмника. Дэн слушал дождь и думал о приёмниках, и об антеннах, и о том, что его приёмник молчит, молчал всегда, и что где-то в Берлине усталая женщина с неровной стрижкой и дрожащими руками пытается понять – для чего антенна, что она ловит, и кто поставил её в каждую голову на планете.
Кроме его.
Глава 5. Инородное тело
Руки Айши Мбеки не дрожали.
Двадцать два года нейрохирургической практики, четыре тысячи с лишним операций – от рутинных эвакуаций гематом до шестнадцатичасовых резекций глиобластом, прорастающих в ствол мозга, – и ни одного тремора. Коллеги шутили, что у Айши вместо нервов кабели из нержавейки. Она не возражала. Она знала, что дело не в нервах. Дело в том, что двадцать два года назад, на первом году резидентуры в Гроте Схюр, её руки дрожали так сильно, что старший хирург, профессор Ван дер Берг, отстранил её от операции на середине. «Мбеки, – сказал он при всей бригаде, – либо ваши руки перестанут трястись, либо вы перестанете оперировать. Третьего варианта нет.» Айша провела следующие три месяца, тренируя мелкую моторику по десять часов в день – складывала оригами-журавлей пинцетом, вдевала нитку в иглу через двадцатикратный микроскоп, собирала рисовые зёрна палочками для еды с нарастающим тремором от кофеина. На четвёртый месяц она вернулась в операционную. Руки не дрожали. С тех пор – двадцать два года – не дрогнули ни разу.
Сейчас, в три часа дня по кейптаунскому времени, эти руки держали микроманипулятор электронного микроскопа JEOL JEM-F200 и направляли вольфрамовую иглу толщиной в пятьдесят нанометров к биоптату кортикальной ткани, лежащему на медной сетке в вакуумной камере.
Ткань была живой шесть часов назад. Она принадлежала Тембе Ндлову, пятидесяти трём годам, водителю автобуса, отцу четырёх детей, пациенту Айши с диагнозом «олигодендроглиома левой теменной доли, grade II». Операция прошла штатно – Айша удалила опухоль с чистыми краями, и прогноз у Тембы был хороший. Биопсия смежной здоровой ткани – два кубических миллиметра коры из слоёв II–III – была включена в протокол с информированного согласия пациента и одобрения этического комитета. Темба подписал форму, не особенно вникая: «Доктор, вы и так залезли мне в голову. Ещё кусочек – какая разница?» Айша не стала объяснять, какая.
Биоптат был зафиксирован, обезвожен, залит в эпоксидную смолу, нарезан ультрамикротомом на срезы толщиной в семьдесят нанометров и контрастирован солями тяжёлых металлов – уранилацетатом и цитратом свинца. Стандартный протокол для трансмиссионной электронной микроскопии. Айша проделывала его сотни раз.
Она настроила микроскоп на увеличение x25 000 и навела фокус на область, которую выбрала по данным Лины: зона максимальной плотности фрактального паттерна, ближе к поверхности коры, между телами пирамидных нейронов слоя III.
Экран заполнился изображением.
Айша увидела то, что видела всегда: поперечные срезы аксонов и дендритов – круглые, тёмные, окружённые миелиновыми оболочками, похожие на коаксиальные кабели в разрезе. Синаптические бутоны – утолщения на концах аксонов, набитые везикулами с нейромедиаторами, будто мешки с порохом. Митохондрии – продолговатые, с характерными складками внутренних мембран. Внеклеточное пространство – узкие щели между клетками, заполненные матриксом: белковая сеть, удерживающая всё на месте, – ламинин, фибронектин, протеогликаны.