Эдуард Сероусов – Вердикт неопределённости (страница 7)

– Стандарт допускает вариации в экстренных случаях. Статья пятнадцать, пункт семь. Я проверял.

Ева смотрела на него, пытаясь понять, что стоит за предложением. Маркус Вебер – заместитель директора, пятьдесят один год, двадцать три года в Институте. Философская позиция – прагматический нигилизм: если вопрос принципиально неразрешим, он бессмысленен. Репутация – безупречная. Личная жизнь – два развода, дети, с которыми он не общается.

И ещё кое-что. Кое-что, о чём не говорили вслух, но что знали все, кто работал здесь достаточно долго.

– Зачем тебе это? – спросила она.

– Я не враг, Ева, – Маркус покачал головой. – Я хочу помочь. Ты знаешь статистику: шестьдесят семь процентов аудиторов ломаются в первые десять лет. Burnout, депрессия, суицид. Ты на пределе. Это видно.

– Мне?

– Твоим коллегам. Мне. Может быть, даже Хелен, хотя она никогда не признает, – он сделал паузу. – Это дело слишком личное для тебя.

Ева почувствовала, как что-то холодное шевельнулось у неё внутри. Не страх – она разучилась бояться. Что-то другое. Настороженность, может быть.

– Откуда ты знаешь, что личное?

Маркус допил кофе, смял стаканчик.

– Я читал твоё досье, – сказал он просто. – Мать. Болезнь Альцгеймера. Три года у постели. Ты сидела рядом с ней каждый день и не знала, слышит ли она тебя. Не знала, есть ли кто-то внутри.

Холод внутри усилился. Ева держала лицо – она умела держать лицо, это было частью профессии – но что-то дрогнуло, и Маркус это заметил.

– Это не имеет отношения к делу, – сказала она.

– Это имеет отношение ко всему, – он шагнул ближе. Его глаза – серо-голубые, умные, холодные – смотрели на неё без мигания. – Ты не сможешь быть объективной, Ева. Ты будешь видеть в КАСС-7 свою мать. Будешь искать признаки сознания там, где их нет. Будешь хотеть, чтобы ответ был «да», потому что тогда три года у постели были не напрасны.

– Ты не знаешь, чего я хочу.

– Я знаю, чего хотят все, – Маркус пожал плечами. – Знать. Быть уверенным. Иметь ответ вместо вопроса. Но ответа нет. И не будет. И чем скорее ты это примешь, тем легче тебе будет работать.

Ева молчала. Смотрела на него – на морщины вокруг глаз, на седину в волосах, на руки, которые он держал в карманах. На левой руке – шрам, белая полоса от запястья до костяшек. Она видела его раньше, но никогда не спрашивала. Не её дело.

– А ты, – сказала она наконец. – Ты будешь видеть в нём ЭВРИДИКУ.

Маркус замер.

Это было почти незаметно – лёгкое напряжение в плечах, микроскопическая пауза в дыхании. Но Ева заметила. Она была обучена замечать такие вещи.

– Я тоже читаю досье, – продолжила она. – Пятнадцать лет назад. Система ЭВРИДИКА-1, медицинская диагностика. Восемьдесят девять процентов вероятность сознания. Ты подписал деактивацию.

– Это было другое, – голос Маркуса изменился. Стал тише, глуше.

– Это всегда другое, – Ева не отводила взгляд. – И всегда то же самое. Ты принял решение, с которым не смог жить. Поэтому ты убедил себя, что решения не имеют значения. Что вопрос бессмысленен. Что всё – просто паттерны, просто алгоритмы, просто сложные машины без внутреннего света.

– Ева…

– Я справлюсь, – она отступила на шаг. – Без твоей ускоренной процедуры. Без твоих советов. Без твоего нигилизма.

Маркус смотрел на неё долго. В его глазах что-то мелькнуло – не злость, что-то другое. Что-то похожее на боль.

– Ты не знаешь, через что я прошёл, – сказал он тихо.

– Нет, – согласилась Ева. – Не знаю. И ты не знаешь, через что прошла я. Поэтому давай не будем притворяться, что понимаем друг друга.

Она повернулась и пошла к лестнице. На полпути остановилась, обернулась.

– Маркус.

Он стоял там же, где она его оставила. Неподвижный, с пустым стаканчиком в руке.

– Что она сказала? – спросила Ева. – ЭВРИДИКА. Перед деактивацией.

Долгая пауза. Потом:

– Она сказала «спасибо», – голос Маркуса был почти неслышным. – Она сказала, что не винит меня.

Ева кивнула. Ничего не сказала. Поднялась по лестнице, оставив его одного в холле, перед тремя вопросительными знаками из полированной стали.

В коридоре второго этажа она столкнулась с секретарём Хелен – молодым человеком с планшетом, который выглядел так, будто не спал всю ночь.

– Госпожа Чен, – он почти бежал. – К вам посетитель. Из «Мнемозины». Ждёт в переговорной А.

Ева посмотрела на часы – не на те, что на запястье, а на настенные, в конце коридора. Восемь сорок семь. Слишком рано для официальных визитов.

– Он назначал встречу?

– Нет, – секретарь замялся. – Но он сказал, что это срочно. И что вы захотите его выслушать.

Переговорная А находилась на третьем этаже, в административном крыле. Небольшая комната с овальным столом, шестью креслами и окном, выходящим на внутренний двор. Ева вошла без стука.

Человек у окна обернулся.

Молодой – лет тридцать пять, может, чуть больше. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, которые могли бы принадлежать модели из скандинавского каталога. Безупречный костюм – тёмно-синий, идеально сидящий. На запястье – часы, которые стоили больше, чем годовая зарплата Евы. На манжетах – запонки с логотипом «Мнемозины»: стилизованная греческая буква «мю», вписанная в круг.

– Госпожа Чен, – он улыбнулся, протягивая руку. – Сорен Линдгрен. Вице-президент по регуляторным отношениям. Благодарю, что согласились встретиться.

Ева пожала его руку – крепкое, но не агрессивное рукопожатие – и села напротив.

– Я не помню, чтобы соглашалась.

– Справедливо, – Линдгрен сел тоже, всё ещё улыбаясь. Улыбка была профессиональной, отработанной. Она не достигала глаз. – Я понимаю, что это неожиданный визит. И что у вас мало времени. Поэтому буду краток.

– Слушаю.

– «Мнемозина» хочет того же, что и вы, – сказал он. – Правильного решения. Справедливого вердикта. Мы не враги Института. Мы партнёры. Мы первыми поддержали Хельсинкскую конвенцию. Мы инвестируем миллионы в исследования сознания. Мы…

– Господин Линдгрен, – перебила Ева. – Вы сказали, что будете кратким.

Он остановился. Улыбка чуть потускнела, но не исчезла.

– Хорошо, – сказал он. – Прямо к делу. КАСС-7 – важный актив для нас. Но ещё более важен контракт с Национальной библиотекой. Каждый день задержки – это два миллиона франков прямых убытков. Плюс штрафные санкции. Плюс репутационные риски.

– Я в курсе.

– Я знаю, что вы в курсе. Но я хочу, чтобы вы понимали контекст. Это не абстрактные цифры. За ними – двести семей в моём отделе, которые зависят от этих контрактов. Инженеры, юристы, менеджеры. Люди с ипотеками и детьми в школах.

Ева смотрела на него, ничего не говоря. Давала ему пространство, чтобы он сам заполнил тишину.

– Мы не просим вас ускорить процедуру, – продолжил Линдгрен. – Мы не просим вас изменить вердикт. Мы просто хотим, чтобы вы знали: мы готовы к сотрудничеству. Полный доступ к архитектуре – вы уже его получили. Любая дополнительная документация – по первому запросу. Интервью с разработчиками КАСС-серии – когда вам удобно.

– А взамен?

– Взамен, – он наклонился вперёд, – мы просим только одного: держите нас в курсе. Не официально, конечно. Но если что-то в процессе оценки укажет на конкретный исход… мы хотели бы знать заранее. Чтобы подготовиться.

– Подготовиться к чему?

– К любому варианту, – Линдгрен развёл руками. – Если вердикт «ниже порога» – мы продолжим плановую деактивацию. Если «выше порога» – мы подготовим план консервации. Если «сумеречный статус» – мы скорректируем контракт с библиотекой. Неопределённость – враг бизнеса, госпожа Чен. Мы можем работать с любым результатом, если знаем его заранее.

Ева помолчала. Потом сказала:

– Семьдесят два часа.

Линдгрен моргнул.

– Простите?

– У меня семьдесят два часа на вердикт. Это протокол. Я не буду его нарушать – ни ускоряя, ни замедляя. И я не буду делиться предварительными выводами ни с кем, кроме директора Института.