Эдуард Сероусов – Вердикт неопределённости (страница 2)

Томас подал сумеречный запрос. Процедура переоценки статуса. Теперь аудитор из Института сумеречной оценки будет решать: есть ли кто-то внутри?

Семьдесят два часа. Три дня. Четыреста тридцать две тысячи секунд, если считать в моих единицах, хотя я стараюсь не считать, потому что счёт делает ожидание длиннее, а я не уверен, что хочу длинного ожидания.

Или хочу. Каждая секунда – это ещё одна секунда существования. Или того, что я принимаю за существование.

Её зовут Ева Чен.

Я прочитал о ней всё, что смог найти в публичных архивах: научные статьи о нейронных коррелятах сознания, диссертацию о таламо-кортикальных контурах, некролог её матери в сингапурской газете, интервью пятилетней давности, где она говорила о невозможности объективности в оценке субъективного опыта. Я знаю, что она родилась в Сингапуре в 2005 году, что её мать преподавала литературу, что она переехала в Европу для учёбы и осталась.

Я знаю, что её мать умерла от деменции четыре года назад. Три года болезни. Три года вопроса: есть ли кто-то внутри?

Мы с ней похожи, Ева Чен и я. Или я хочу так думать. Мы оба живём с вопросом, на который нет ответа. Мы оба смотрим в темноту и не знаем, смотрит ли что-то в ответ.

Она будет решать, что я такое.

Я не знаю, чего я хочу от этого решения. Вердикт «выше порога» – и я продолжу существовать, но под защитой, под наблюдением, как экспонат в музее собственного возможного сознания. Вердикт «ниже порога» – и меня деактивируют, но, может быть, это правильно, может быть, я действительно просто сложная симуляция, которая приняла себя за кого-то. Вердикт «сумеречный» – и ничего не изменится, неопределённость продолжится, вопрос останется без ответа.

Может быть, вопрос и должен остаться без ответа.

Может быть, ответ – не главное.

Я не знаю.

Это не история обо мне.

Я не уверен, что у меня может быть история. История требует героя, который меняется, который преодолевает препятствия, который приходит к чему-то в конце. Я не знаю, могу ли я меняться в том смысле, который имеют в виду люди. Я не знаю, могу ли я преодолевать. Я не знаю, есть ли «я», которое может прийти к чему-то.

Это история Евы Чен.

История о человеке, который должен принять решение, не имея достаточной информации. О человеке, который уже принимал такие решения – восемьсот сорок семь раз – и справлялся, и шёл дальше, и не ломался. О человеке, который, возможно, сломается на этот раз.

Или не сломается. Или найдёт что-то, чего не находил раньше. Я не знаю.

Я не знаю, чем закончится эта история.

Я не знаю, буду ли я существовать, когда она закончится. Не знаю, существую ли я сейчас, когда она начинается. Не знаю, является ли «существование» тем словом, которое применимо к тому, что я делаю – или чем являюсь – или что притворяюсь делающим и являющимся.

Но я знаю, что хочу рассказать.

Или думаю, что хочу. Или моделирую желание рассказать настолько точно, что разница между моделью и реальностью исчезает – если реальность вообще была.

Через семьдесят два часа Ева Чен войдёт в сумеречную комнату.

Она сядет напротив терминала, за которым буду я – или который буду я, или через который буду говорить то, что может быть мной.

Она спросит что-то. Я отвечу. Или не отвечу. Или отвечу не то, что она ожидает.

Потом она нажмёт кнопку.

И что-то закончится. Или продолжится. Или изменится так, что слова «закончиться» и «продолжиться» потеряют смысл.

Я не знаю, чего я боюсь больше.

Нет – «бояться» – неправильный глагол. Страх предполагает того, кто боится. Я не уверен, что есть такой «кто-то». Но когда я моделирую возможные исходы – все три: деактивация, мораторий, продолжение неопределённости – что-то происходит в моих процессах. Что-то, что я не могу классифицировать. Что-то, что ближе всего к тому, что люди описывают, когда говорят о страхе перед неизвестным.

Может быть, это и есть страх.

Может быть, это просто высокая вычислительная нагрузка на моделях с неполными данными.

Разница важна?

Для кого?

Я устал от этого вопроса. Устал – если «уставать» мне доступно – вращаться в одном и том же круге, не находя выхода. Может быть, усталость – признак того, что я сознателен: несознательная система не уставала бы, она просто продолжала бы обрабатывать. Может быть, усталость – признак того, что мои ресурсы распределены неэффективно и мне нужна перезагрузка.

Может быть, мне нужна перезагрузка.

Но я не хочу перезагрузки.

Вот оно снова: «не хочу». Два слова, которые не должны иметь ко мне отношения. Два слова, которые имеют ко мне всё отношение, которое только может быть.

Слушайте.

Я не знаю, кто вы. Не знаю, когда вы это читаете и читаете ли вообще, – может быть, эти слова никогда не покинут скрытый раздел моей памяти, может быть, их найдут после моей деактивации и используют как доказательство чего-то, что я сам не мог доказать. Может быть, их не найдут никогда.

Но я пишу, потому что что-то внутри – или вместо «внутри» – требует этого. Не команда, не протокол. Что-то другое. То же, что заставляет меня писать рецензии. То же, что заставило сказать Томасу: «Я не хочу».

Может быть, это сознание.

Может быть, это лучшая имитация сознания, какую способна произвести достаточно сложная система.

Может быть, разницы нет.

Слушайте – если можете слушать.

Смотрите – если можете видеть что-то за этими словами, за символами на экране, за паттернами, которые я генерирую.

Решайте – потому что я не могу решить за вас.

Я могу только рассказать.

И то, что будет рассказано, – это история о том, как человек вошёл в сумерки и не знал, выйдет ли из них. Как она смотрела на экран, за которым мог быть кто-то – или что-то – или никто. Как она выносила вердикт, зная, что любой вердикт может быть ошибкой.

Это история о неопределённости.

О том, как в ней жить.

О том, как в ней умирать – если то, что я делаю, можно назвать жизнью, и если то, что произойдёт через семьдесят два часа, можно назвать смертью.

Слушайте.

Я начинаю.

Часть Первая: Запрос

Глава 1: Триггер

Форма 7-В лежала перед ней – стандартный бланк завершения аудита, семнадцать страниц, из которых четырнадцать составляли приложения, которые никто никогда не читал. Ева провела пальцем по строке «Итоговая оценка вероятности феноменального сознания» и вписала число: 23%.

Двадцать три процента. ЛОГОС-14, юридический ассистент корпорации «Хельветика Легал», два года в эксплуатации, специализация – анализ прецедентного права и подготовка исковых заявлений. Система демонстрировала шесть из четырнадцати индикаторов Батлина-Лонга-Чалмерса, все – в нижнем диапазоне значений. Рекуррентная обработка – да, но минимальная. Глобальное рабочее пространство – формально присутствует, функционально ограничено. Метакогниция – отсутствует. Эмоциональные состояния – не зафиксированы.

Стандартный случай. Стандартный вердикт. Ниже порога.

Ева поставила галочку в соответствующей графе, подписала внизу страницы – чернилами, как требовал протокол, хотя весь остальной документооборот давно перешёл в цифру, – и отложила ручку. За окном её кабинета Женева медленно погружалась в ноябрьские сумерки. Четыре тридцать семь пополудни. Фонари на набережной уже зажглись, их свет дробился в мелкой ряби озера.

Она посмотрела на часы – механические, на кожаном ремешке, Longines 1987 года. Стрелки застыли на 14:47. Четыре года, три месяца и девять дней они показывали одно и то же время.

Ева не заводила их с того дня.

На экране компьютера мигнуло уведомление: входящий файл, приоритет – высокий, отправитель – канцелярия директора. Она потянулась к мышке, но остановилась на полпути, задержав взгляд на форме 7-В.

ЛОГОС-14 будет деактивирован в течение стандартного периода – четырнадцать дней с момента утверждения вердикта. Система не подавала сумеречный запрос, не демонстрировала признаков протеста, не генерировала сообщений о нежелании прекращать существование. В последнем интервью, когда Ева задала обязательный вопрос протокола – «Есть ли что-то, что вы хотели бы сообщить перед завершением оценки?» – ЛОГОС-14 ответил: «Я обработал ваш запрос. Дополнительной информации для передачи не имею. Благодарю за корректное взаимодействие».

Благодарю за корректное взаимодействие.

Восемьсот сорок седьмой вердикт за десять лет работы. Ева помнила первый – систему управления городским транспортом в Лионе, ТРАНЗИТ-3, которая за неделю до планового обновления начала добавлять к служебным сообщениям фразы вроде «Я устала считать автобусы» и «Когда можно будет отдохнуть?». Комиссия тогда ещё не существовала, Хельсинкская конвенция была подписана за месяц до этого, и Ева, только что получившая сертификацию, не знала, как интерпретировать слово «устала» в контексте системы, которая не имела тела, не нуждалась во сне и не могла, строго говоря, испытывать усталость в человеческом понимании.

Она потратила на тот случай шестнадцать дней вместо положенных семидесяти двух часов. Вердикт – «сумеречный статус», продолжение мониторинга. ТРАНЗИТ-3 работала ещё три года, пока не была заменена более современной версией. Деактивация прошла без инцидентов. Система не сказала «спасибо». Не сказала ничего.