Эдуард Сероусов – Урожай (страница 1)
Эдуард Сероусов
Урожай
Пролог: Начало
Огонь умирал.
Языки пламени опадали, съёживались, превращались в тлеющие угли – красные, как глаза ночных хищников, которых племя научилось бояться задолго до того, как появились слова для страха. Искры взлетали к небу, кружились в восходящих потоках тёплого воздуха и гасли, не долетая до звёзд.
Двадцать три человека сидели вокруг костра. Мужчины, женщины, дети – все, кто остался после засухи, которая выжгла травы у южных холмов и заставила стада уйти на восток. Они пришли сюда три луны назад, следуя за антилопами, и нашли воду, и нашли укрытие под скальным выступом, и остались.
Старая женщина с седыми волосами, спутанными в колтуны, подбросила в огонь сухую ветку акации. Пламя взметнулось, осветило лица – тёмные, с выступающими скулами и глубоко посаженными глазами, в которых отражались звёзды. Женщина что-то проворчала, обращаясь к огню. Не слова – у них ещё не было настоящих слов, только звуки, которые означали «опасность», «еда», «иди», «стой». Но она говорила с огнём, как будто он мог слышать, как будто он был живым существом, которое нужно уговаривать, задабривать, кормить.
Дети спали, сбившись в кучу у тёплых камней. Их дыхание было ровным и глубоким – дыхание тех, кто ещё не научился бояться темноты по-настоящему, кто засыпает, едва закрыв глаза, и просыпается с рассветом, готовый бежать, играть, жить.
Мужчина по имени – нет, у него не было имени, не в том смысле, в каком имена будут у его далёких потомков, – мужчина, которого другие узнавали по шраму на левом плече и по тому, как он держал копьё, сидел чуть в стороне от остальных. Ему было около тридцати, может, чуть меньше. По меркам его времени – старик. По меркам времени, которое ещё не наступило, – молодой мужчина в расцвете сил.
Он смотрел на небо.
Звёзды рассыпались над саванной – тысячи, десятки тысяч белых точек на чёрном полотне, которое тянулось от края до края мира. Он видел их каждую ночь с тех пор, как научился видеть. Знал их так же, как знал вкус воды из ручья у красных камней, как знал запах приближающегося дождя, как знал боль в мышцах после долгой погони за раненой антилопой.
Звёзды были частью мира. Как солнце. Как луна. Как трава и деревья.
Но сегодня ночью что-то изменилось.
Он не мог бы описать это – не было слов, не было понятий, не было ничего, за что можно было бы ухватиться разумом, который ещё только учился хватать. Но он почувствовал. Где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё не знала, что она – сознание.
Как будто в голове открылась дверь.
Дверь, которой раньше не было.
Ветер пришёл с востока, принёс запах сухой травы и далёкого дыма – другое племя, наверное, в двух днях пути. Мужчина со шрамом на плече втянул воздух, обработал информацию автоматически, не задумываясь: не угроза, слишком далеко. Его мозг работал, как работал мозг его предков миллионы лет – сортировал, классифицировал, отбрасывал ненужное. Опасность. Еда. Размножение. Остальное – шум.
Но теперь появилось что-то ещё.
Он снова посмотрел на звёзды. Одна из них – яркая, белая, низко над горизонтом – мерцала чуть сильнее остальных. Он видел её тысячи раз. Она ничем не отличалась от других.
И всё же.
Мысль – не слово, не образ, просто сгущение чего-то внутри черепа – возникла из ниоткуда.
Не «где еда». Не «где опасность». Не «как выжить».
Просто –
Вопрос не имел практического смысла. Знание того, чем являются звёзды, не помогло бы ему убить антилопу. Не защитило бы от леопарда. Не накормило бы детей, спящих у камней.
И всё же вопрос возник.
Он потряс головой, как будто пытаясь избавиться от мухи, залетевшей в ухо. Но муха была внутри. Муха была им.
Старая женщина у костра заметила его движение. Её глаза – тусклые, с желтоватыми белками, глаза той, кто видела слишком много смертей – на мгновение встретились с его глазами. Она что-то промычала. Вопрос. Или предупреждение.
Он не ответил.
Как ответить на то, чего не понимаешь сам?
Он встал, и его колени хрустнули – громко в ночной тишине. Двое молодых охотников, сидевших у края круга, подняли головы. Один из них, совсем юный, с первым пушком на подбородке, потянулся к копью. Инстинкт.
Мужчина со шрамом поднял руку – успокаивающий жест, который их вид использовал задолго до того, как научился ходить прямо.
Он отошёл от костра на десяток шагов. Потом ещё на десяток. Свет пламени остался позади, превратился в оранжевое пятно во тьме. Саванна вокруг была чёрной и бесконечной, и единственным светом оставались звёзды.
Он сел на землю. Трава была жёсткой и сухой, кололась сквозь кожу, которой он обмотал бёдра. Где-то далеко – очень далеко – закричал шакал. Потом ещё один. Потом – тишина.
Вопрос вернулся. Настойчивый. Невозможный.
Он посмотрел на свои руки. В темноте они были просто тенями – пять пальцев на каждой, ладони, покрытые мозолями от копья и камней. Он знал эти руки. Они были его.
Новый вопрос. Ещё более странный, чем первый.
Не «почему трава зелёная» – такой вопрос не имел бы смысла, потому что трава просто была зелёной, как небо было синим, как кровь была красной. Не «почему антилопы бегут» – они бегали, потому что он их пугал, это было понятно, это было частью мира.
Просто –
Без объекта. Без направления. Просто вопрос, висящий в темноте, как звезда.
Много позже – через семьдесят тысяч лет, через три тысячи поколений, через бесчисленные войны и открытия, через взлёт и падение империй, которых ещё не существовало даже в зародыше – учёные будут спорить о том, что произошло в ту ночь.
Одни скажут: случайная мутация. Нейроны соединились не так, как у предков, и вот – новая способность, новый режим мышления. Естественный отбор сохранит эту мутацию, потому что те, кто спрашивает «почему», чаще находят ответы, чаще выживают, чаще размножаются.
Другие скажут: накопление критической массы. Мозг рос миллионы лет, нейронные связи усложнялись, и в какой-то момент количество перешло в качество. Как вода, которая вдруг становится льдом. Как молния, которая вдруг бьёт из облака.
Третьи скажут: мы не знаем. Мы, возможно, никогда не узнаем.
Все они будут правы. И все ошибутся.
Потому что в ту ночь – в ту конкретную ночь, когда мужчина со шрамом на плече сидел на сухой траве и смотрел на звёзды – что-то случилось не только внутри его черепа.
Что-то случилось снаружи.
Свет, которого он не мог видеть – не электромагнитное излучение в видимом диапазоне, а нечто иное, нечто, для чего у человечества не будет названия ещё семьдесят тысячелетий – достиг Земли в тот момент, когда он поднял глаза к небу.
Он шёл долго, этот свет. Или недолго – понятие времени не имело смысла для того, что его породило. Он шёл из точки, которая не была точкой, от источника, который не был источником в привычном понимании. Он пересёк пустоту между звёздами, которая не была пустотой, прошёл сквозь облака газа и пыли, которые однажды станут новыми солнцами, и достиг маленькой планеты у маленькой звезды на краю ничем не примечательной галактики.
Он не был направлен на эту планету специально. Или был – но не так, как направляют луч фонаря. Скорее – как направляют семена, бросая их в борозду. Некоторые упадут на камни. Некоторые склюют птицы. Некоторые – прорастут.
Этот – пророс.
Микротрубочки в нейронах мужчины со шрамом срезонировали с частотой, которой они никогда раньше не резонировали. Квантовые флуктуации, обычно случайные, на долю секунды стали чуть менее случайными. Вероятность определённых нейронных паттернов – паттернов, которые кодировали нечто вроде «спросить», «удивиться», «задуматься» – возросла.
Не намного. На миллионные доли процента.
Но этого хватило.
Мужчина со шрамом сидел неподвижно.
Что-то внутри него изменилось. Он не знал что. Не мог знать. Не существовало слов, чтобы описать это изменение, не существовало понятий, чтобы его осмыслить.
Но он чувствовал: мир стал другим.
Нет – не мир. Мир был тем же самым: звёзды, трава, ветер, далёкий огонь костра, запах дыма и сухой земли. Мир не изменился ни на йоту.
Изменился он.
Вопрос возник сам собой, без предупреждения, без причины. Вопрос, который не имел ответа – не потому что ответ был сложным, а потому что сама постановка вопроса была невозможна ещё мгновение назад.
Он не знал, что такое «я». Не знал, что такое «здесь» в философском смысле. Не знал, что такое «почему» применительно к собственному существованию.
Но он спросил.