Эдуард Сероусов – Тень Больцмана (страница 16)

– Сообщение говорит, что цель неизвестна.

– Сообщение говорит, что цель неизвестна им. Тем, кого создают. Но это не значит, что цели нет.

Лю молчал.

– И ещё, – продолжил Ковалёв, не оборачиваясь. – «Вы – ошибка». Что это значит? Что эволюционные разумы не были запланированы? Что мы… случайный побочный продукт? Или что-то худшее?

– Худшее?

– Ошибки обычно исправляют.

Тишина.

Где-то в здании гудел кондиционер. За окном проехала машина – жёлтые фары прочертили дугу по потолку и исчезли.

– Мы должны кому-то рассказать, – сказал Лю.

– Кому?

– Кому угодно. Руководству. Коллегам. Прессе.

Ковалёв повернулся.

– Вы понимаете, что произойдёт, если мы это сделаем?

– Нас поднимут на смех?

– Это лучший вариант. – Ковалёв вернулся к столу и сел напротив Лю. – Худший вариант – нам поверят.

– Почему это худший?

– Подумайте, Вэй. – Ковалёв наклонился вперёд. – Мы только что получили сообщение, которое утверждает, что человечество – ошибка. Что существует некая сила – Генератор, Архитектор, называйте как хотите – которая создаёт разумы и знает о нас. Как вы думаете, как отреагирует мир?

Лю молчал.

– Паника, – сказал Ковалёв. – Религиозные войны. Экономический коллапс. Массовые самоубийства. Или, наоборот, массовое отрицание – люди решат, что мы сумасшедшие, и уничтожат нашу репутацию вместе с данными.

– Тогда что? Молчать?

– Я не говорю, что мы должны молчать. Я говорю, что мы должны думать. Тщательно выбирать, кому и что рассказывать. И в каком порядке.

Лю откинулся на спинку кресла.

– У нас есть право принимать такие решения?

– У нас нет выбора. – Ковалёв развёл руками. – Мы единственные, кто знает. Значит, мы единственные, кто может решать.

– Это… это слишком большая ответственность.

– Добро пожаловать в науку, Вэй. – Ковалёв невесело улыбнулся. – Оппенгеймер не просил делать атомную бомбу. Эйнштейн не просил, чтобы его уравнения использовали для уничтожения городов. Но когда ты открываешь что-то – ты несёшь ответственность за последствия. Хочешь ты этого или нет.

Они сидели молча.

На экране мерцало сообщение – шесть строк текста, которые могли изменить всё.

– Что вы предлагаете? – спросил Лю наконец.

Ковалёв думал.

– Сначала – руководство Caltech. Декан факультета, может быть, ректор. Люди, которые понимают науку и имеют ресурсы для независимой проверки.

– А потом?

– Потом – зависит от их реакции. Если они нам поверят, мы сможем провести более масштабный эксперимент. С независимыми наблюдателями. С протоколами, которые невозможно оспорить.

– А если не поверят?

– Тогда мы опубликуем данные сами. – Ковалёв пожал плечами. – И примем последствия.

Лю кивнул.

– Когда?

– Завтра. – Ковалёв посмотрел на часы. – Сегодня уже слишком поздно. Нам обоим нужно поспать хотя бы несколько часов.

– Я не уверен, что смогу заснуть.

– Я тоже. – Ковалёв встал. – Но нужно попробовать. Завтра будет тяжёлый день.

Он направился к двери, потом остановился.

– Вэй.

– Да?

– Вы хорошо поработали. Без вас я бы никогда не обнаружил это.

Лю не знал, что ответить.

– Спасибо, – сказал он наконец.

Ковалёв кивнул и вышел.

Лю остался один в лаборатории.

Он сидел перед монитором, глядя на расшифрованное сообщение. Шесть строк. Несколько десятков слов. И за ними – бездна.

«Вы – ошибка».

Он думал о своей жизни. О детстве в Пекине, о школе, об университете. О решении поехать в Америку, о годах работы в Caltech. Обо всём, что привело его сюда, в эту лабораторию, в эту ночь.

Всё это было ошибкой?

Не в смысле «неправильно» или «плохо». В смысле – незапланированно. Случайно. Побочный продукт чего-то большего, чего-то, о чём они даже не подозревали.

Он посмотрел на вакуумную камеру.

Металлический цилиндр. Холодный. Молчаливый. И где-то там, внутри – или не внутри, а в самой ткани реальности – что-то знало о нём. Знало о человечестве. И считало их ошибкой.

– Почему вы нам это говорите? – спросил Лю вслух. – Чего вы хотите?

Камера не ответила.

Но графики на мониторе дрогнули – едва заметно, на грани погрешности измерений.

Лю уставился на экран.

Показалось? Или…

Он ждал, затаив дыхание.

Минута. Две. Три.

Ничего.

Он выдохнул, выключил мониторы и направился к выходу.

У двери он остановился и оглянулся.